Карлос Руис Сафон 
Марина

Текст предоставлен правообладателем
«Cафон, Карлос Руис. Марина : роман»: АСТ; Москва; 2014
ISBN 978-5-17-084935-2
Аннотация

«Марина» – самый любимый, по собственному признанию Сафона, его роман. Испания. Барселона. Весна. Один из дежурных на Французском вокзале узнает в толпе юношу, объявленного в розыск. Целую неделю его искали знакомые, друзья, преподаватели школы-интерната. Полиция сбилась с ног. Где он был все это время? Как провел эти дни? «У каждого из нас есть секрет, тщательно запертый на все замки в самом темном углу на чердаке души» – так Оскар начинает свой рассказ о той странной волшебной ночи, когда судьба подарила ему встречу с Мариной. 

Карлос Руис Сафон
Марина

Carlos Ruiz Zafón
MARINA
Печатается с разрешения компании Dragonworks S.L. и литературного агентства Antonia Kerrigan Literary Agency.
© Carlos Ruiz Zafón, 1999
© Dragonworks S.L., 2004
© Перевод. О. Светлакова, 2015
© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Предисловие автора к испанскому изданию

Дорогой мой друг, читатель! 
Я убежден, что у каждого писателя, помимо его воли, среди его книг есть своего рода любимчики. Это тайное предпочтение не зависит ни от подлинных художественных достоинств книги, ни от того, как ее приняли критики и читатели, ни от прибыли (или, наоборот, финансовых лишений), которые ему это издание принесло. Есть таинственные причины, которые делают одни вымыслы ближе душе писателя, чем другие: что это за причины – он и сам не знает. С 1992 года, когда я начал заниматься этим странным делом – писать романы, я их написал немало, но ни один не любил так, как «Марину». 
Написал я ее в Лос-Анджелесе между 96-м и 97-м. Тогда мне было тридцать три, и я начинал смутно подозревать, что так называемая «первая молодость» (оцените благодушный тон этого выражения) сделала мне, что называется, ручкой. К этому времени у меня за плечами были уже целых три романа для детей, так что едва только мне стала ясна композиция моей новой истории, как я твердо решил, что это будет мой последний опыт в детской литературе. По мере того, как дело продвигалось, роман становился все более проникнутым этим прощальным настроением, и к концу работы я понял, что внутри меня было что-то такое… сам не могу сказать что, но очень ценное, и это сокровище я терял, терял и вот навсегда утратил, и теперь всегда буду об этой потере сожалеть. 
Из всех моих романов «Марина» – самый неуловимый, самый трудный для определения; наверное, и самый личный. По иронии судьбы, именно его публикация стоила мне немалой нервотрепки. Целое десятилетие книга страдала от ужасных изданий, порой откровенно контрафактных. Текст в них выдавался за то, чем совсем не являлся, сбивая с толку читателя, а я почти ничего не мог с этим сделать. Но даже при таких обстоятельствах «Марина» находила и находит себе читателей всех возрастов и положений, читателей, обретающих на ее страницах что-то себе необходимое, читателей, искренне желающих разделить с рассказчиком этой истории, Оскаром, самые глубокие откровения его души. 
И вот «Марина» у себя дома, и читатель может вместе с нею слушать Оскара – слушать его в первый раз так, как того хотел автор. Может быть, теперь-то, с их помощью, автор наконец поймет, почему этот роман так же жив в его памяти, как в день, когда был закончен, и сможет, как сказала бы Марина, вспомнить то, чего никогда не было. 
Барселона, июнь 2008-го
К.Р.С.

* * *

Марина сказала мне однажды, что мы помним только то, чего никогда не было. Прошла целая вечность, прежде чем я понял эти слова. Однако надо, пожалуй, начать с начала, которое в данном случае и есть конец.
В мае 1980-го я на неделю исчез. Семь дней и семь ночей никто на свете не знал, где я нахожусь. Беглеца искали друзья, знакомые, учителя и даже полиция; предполагали, что если я и жив, то потерял память и сгинул в опасных кварталах города.
Через неделю один из вокзальных дежурных опознал объявленного в поиск юношу – подходил под описание. Заподозренный субъект маялся среди чугунных кружев и сумрака Французского вокзала Барселоны, как грешная душа в чистилище. Дежурный подошел ко мне со зловещим видом персонажа из фильма ужасов. Потом спросил, не я ли тот Оскар Драй, который бесследно исчез из школы, где учился и жил в интернате. Я молча кивнул. Хорошо помню, как в этот момент в его очках отразился арочный свод знаменитой вокзальной крыши. На перроне мы сели на скамью. Он невозмутимо достал сигарету, раскурил и оставил дымиться в руке, не поднося ко рту. Объяснил, что сейчас множество людей только и ждет, чтоб задать мне кучу вопросов, и хорошо бы на эти вопросы подготовить правильные ответы. Я снова молча кивнул. Он пристально посмотрел мне в глаза и сказал: «Знаешь, Оскар, порой говорить правду – далеко не лучший выход». Затем, сунув мне пригоршню монет, велел пойти позвонить в школу, моему наставнику. Я позвонил. Дежурный ждал, пока я закончу разговор. Потом дал еще денег – на такси и пожелал удачи. Я спросил его, откуда он знает, что я не сбегу снова. Он долго, пытливо на меня смотрел, наконец сказал: «Бегут только те, кому есть куда бежать». Мы простились на проспекте, куда вместе вышли из здания вокзала, и вопрос о том, где же я был, так и не был задан. Он ушел по проспекту Колумба, а я смотрел ему вслед. Дым от сигареты, которую он, держа на отлете, так и не выкурил, следовал за ним, как верный пес.
В тот день кто-то – наверное, призрак Гауди – изваял в высоте над городом причудливые облачные башни, а небо просто ослепляло синевой. Я взял такси и поехал в школу, готовый к любой судьбе, включая расстрел перед строем.
Четыре недели кряду после этого учителя и психологи атаковали меня вопросами, требуя, чтоб я поведал им свои тайны. Я всем врал, рассказывая каждому именно то, что он хотел услышать и во что был способен поверить. Со временем все просто приняли положение вещей, дружно сделав вид, что неприятного эпизода просто не было. Я последовал их примеру. Мне никому не пришлось говорить правду о том, что случилось.
Тогда я еще не знал, что океан времен всегда возвращает нам воспоминания, которые мы хотим утопить в нем. Воспоминания о том дне вернулись ко мне через пятнадцать лет. Я снова увидел паренька, который потерянно бродил в сумраке Французского вокзала, и снова вспыхнуло, полоснув меня по сердцу, имя Марины.
У каждого из нас есть секрет, тщательно запертый на все замки в самом темном углу на чердаке души. Я открою вам свой.

1

В конце семидесятых Барселона была городом-миражом, сплетенным в странное кружево проспектов и переулков; в нем любая подворотня или интерьер заурядного кафе могли перенести вас на полвека назад. Время, память, подлинность истории, причудливость легенд плавились в его волшебном пространстве, сливаясь, как акварельные краски или как дождинки в дожде. Вот там-то и случилось все это – там, где от исчезнувших улиц осталось лишь эхо, где соборы и дома были словно из книжки сказок с картинками.
Мне было пятнадцать; я изнывал, заключенный в одно почтенное учебное заведение с именем святого в названии и с интернатом для воспитанников. Помещалось оно в самом конце проспекта Вальвидрера. В то время район Сарья, прилепившийся к окраине современной Барселоны, еще сохранял свой деревенский вид. Моя школа возвышалась над улочкой, круто поднимавшейся от Пасео-де-ла-Бонанова. Школьный фасад был монументальным до того, что заставлял зрителя думать скорее о замке, чем о школе. Здание было цвета глины, и его угловатый силуэт при ближайшем рассмотрении оказывался настоящей головоломкой, составленной из острых башенок, готических арок и темных углов.
Школьная территория была настоящей крепостью – с прочными стенами, таинственными сосновыми рощами, прудами, заросшими тиной, садами, фонтанами и неожиданно возникающими на пути внутренними двориками. Вокруг центрального здания тянулись мрачного вида каналы – над ними призрачно качались струи пара. Спортзалы, казалось, хранили некую тягостную тайну. В темноте часовен тепло сияли свечи, и улыбались изображения святых. Школа была четырехэтажной, не считая подвалов и чердачного помещения, где до сих пор жили те немногие священнослужители, что предпочли преподавание. Комнаты воспитанников были на четвертом этаже; они выходили в гулкий высокий коридор. Все эти бесконечные переходы были всегда погружены в сумрак, всегда отзывались призрачным эхом на каждое движение.
Я проводил свою жизнь в грезах наяву, ожидая ежедневного чуда, всегда приходящего ко мне в пять часов двадцать минут пополудни. В это магическое мгновение солнце наконец пробивалось в высокие окна школы – и одновременно звенел звонок, отпуская нас с уроков, даря нам до ужина в большой столовой целых три часа свободы. Считалось, что эти часы мы посвящаем занятиям и благочестивым размышлениям. Не помню ни единого случая за все время жизни в интернате, чтобы мне пришло в голову делать что-либо столь похвальное.
Это было мое любимое время дня. Наплевав на требование докладывать о выходе с территории школы, я втихаря удирал в город. Я приучился точно рассчитывать время своих тайных отлучек, возвращаясь по старинным улочкам в сгущающейся темноте точно к ужину. Эти долгие одинокие прогулки давали мне пьянящее чувство свободы. Воображение легко парило среди зданий и уносилось в небо. В эти часы не было улиц Барселоны, моей темной комнаты и школьных правил. В эти часы я, со своими двумя мелкими монетками в кармане, был счастливейшим человеком во вселенной.
Иногда меня заносило на задворки района Сарья, где на ничейной земле сохранилось подобие рощи. Старинные поместья барселонской знати, в свое время любившей селиться в районе к северу от Пасео-де-ла-Бонановы, были хоть и заброшены, но все еще гордо вздымались ввысь. Улочки вокруг моей школы были своего рода миражом, городом-призраком, в котором стены, увитые плющом, заграждали проход в одичавшие сады, в глубине которых таились старинные особняки. В монументальных резиденциях знати теперь поселились бурьян и одиночество, и только остатки памяти о былом все еще витали в воздухе, как клочья застоявшегося на холоде тумана. Часть их покорно ожидала сноса, почти все пережили за эти годы множество ограблений, но некоторые все еще были обитаемы.
Там оставались забытые люди – немногочисленные потомки угасающих древних родов. Люди, чьи имена были на первых полосах газет во времена, когда трамвай еще поражал воображение как дерзкая новинка технической мысли. Заложники мертвого прошлого, отказавшиеся покинуть терпящий бедствие корабль. Они словно боялись выйти за стены своих обветшалых особняков, чтобы дуновение времени не развеяло их, как прах. Узники своих темниц, они жгли там свечи в канделябрах. Иногда, быстро проходя мимо их заржавленных калиток и облезлых ставень, я замечал за ними чей-нибудь неприязненный взгляд.
Кончался сентябрь 1979 года. Однажды вечером во время своей обычной прогулки я решился углубиться в квартал по улочке, которую раньше никогда не замечал, – на ней рядком стояли особняки эпохи раннего модерна. Улица изгибалась, упираясь в калитку сада со всеми признаками заброшенности, обычной для этих мест. Среди деревьев угадывался двухэтажный особняк. Перед его мрачным фасадом стоял фонтан со скульптурными фигурами, по замыслу автора обнаженными, но впоследствии одетыми в мох милосердным временем. Темнело, и мне этот забытый богом и людьми угол показался неприветливым, чтоб не сказать зловещим. Царила полная тишина – только ветер шелестел листьями, точно предупреждая меня о чем-то. Я забрел в необитаемую часть квартала. Подумалось, что самое лучшее сейчас – податься назад в свой интернат. Я стоял в нерешительности, раздираемый здравым смыслом и жутковатым очарованием покинутого всеми сада, когда вдруг увидел два ярких желтых глаза. Взгляд их упирался мне в лицо с неумолимостью кинжального удара. Я сглотнул.
Наконец мне удалось разглядеть силуэт большого кота с бархатистой серой шерстью и бубенчиком на шее – он сидел у кованой ограды старого особняка. В пасти хищника бился, агонизируя, воробей. Несколько секунд представитель кошачьих холодно изучал меня, затем, смерив взглядом, бесшумно скользнул между прутьями решетки и исчез во тьме этого обреченного Эдема. В его пасти ушел в последний свой путь и воробей.
Вид этого надменного, дерзкого животного меня просто покорил. Судя по бубенчику и ухоженной шерстке, у него был хозяин. Стало быть, под сводами старого дома обитали не только призраки старой аристократической Барселоны. Я подошел ко входу и взялся руками за прутья решетки. Металл обжег холодом. Последний вечерний свет вспыхнул в каплях воробьиной крови, цепочкой уходивших в глубь зарослей сада, густых, как лес. Вот они, драгоценные рубины, указывающие правильный путь в лабиринте… Я сглотнул слюну еще раз. Точнее, я только хотел это сделать, но не смог – во рту пересохло. Сердце бешено билось, кровь шумела в висках, словно они знали что-то, чего не знал я сам. Вот в тот-то момент я и почувствовал, что калитка подается под моей тяжестью, потому что не заперта.
Я нерешительно пробирался в глубь сада, а луна освещала бледные лица ангелов – изваяний фонтана. Они наблюдали за мной. Скованно передвигая ноги, я боялся, что эти фигуры сейчас превратятся в демонов с волчьими пастями, со змеиными языками… они набросятся на меня, сорвавшись с пьедестала… Ничего подобного не случилось. Я несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь унять разыгравшееся воображение – а еще лучше заставить себя отказаться от дурацкой попытки исследовать чужие земельные владения. И снова воля не подчинилась мне: в тенистой глубине сада вдруг разлились, подобно аромату духов, небесные звуки. Я вслушивался в едва различимую мелодию арии под аккомпанемент фортепиано. Никогда в жизни я не слышал голоса прекраснее.
Мелодия казалась знакомой, но я так и не вспомнил, что это было. Музыка доносилась из дома. Я брел туда, как загипнотизированный. Из полуоткрытой двери застекленной веранды на землю падал туманный конус света. Знакомые желтые кошачьи глаза следили за мной с подоконника на первом этаже. Меня неудержимо тянуло все ближе к веранде, откуда доносились божественно прекрасные звуки. То был женский голос. Мягкий свет множества свечей, мерцая, освещал веранду и блестел на позолоченном раструбе граммофона, где крутилась пластинка. Почти не думая и удивляясь собственной смелости, я вошел внутрь, зачарованный, как сиреной, голосом, лившимся из граммофона. На столе, где тот стоял, блестел еще один круглый предмет; оказалось, карманные часы. Я взял их в руки, рассматривая при свете свечей. Стрелки не двигались, корпус весь в царапинах. Часы с виду были золотыми – и старыми, как и дом, в котором я их нашел. У стола стояло старое кресло с высокой спинкой, развернутое от меня лицом к камину, над которым висел портрет маслом, изображавший женщину в белом платье с большими серыми глазами. Грустные, бездонные, они словно видели все, что происходит на веранде.
Внезапно волшебство развеялось: из кресла поднялась высокая фигура и двинулась в мою сторону. Седые волосы и блестящие глаза резко выступали из темноты.
Я еще успел увидеть длинные, бесконечно длинные руки, протянутые ко мне, прежде чем в панике кинулся бежать к двери, опрокинув по пути граммофон. Иголка резко скрипнула, царапая пластинку. Небесный голос сорвался в какое-то дьявольское завывание, потом хрип. Я кинулся сквозь сад, боясь, что эти ужасно длинные руки вот-вот коснутся моей рубашки, не чуя под собой ног; страх бился в каждой клетке моего тела, я весь горел, во рту пересохло. Не смея остановиться, не оборачиваясь, я бежал и бежал, пока не почувствовал резкую судорожную боль в подреберье и не понял, что больше не могу ни двигаться, ни дышать. Все тело было покрыто холодным потом. Впереди, метрах в трехстах, светились окна моей школы.
Я проскользнул в боковую дверь у кухни, которую никогда не охраняли, и потащился к себе в комнату. Все остальные воспитанники наверняка уже давно были в столовой.
Я утер пот с лица, слушая, как все ровнее бьется сердце, успокаиваясь, и почти пришел в себя, когда кто-то постучал мне в дверь.
– Оскар, пора ужинать, – прозвучал голос моего наставника, иезуита-рационалиста по имени Сеги. Он не выносил, когда ему приходилось выполнять функции надзирателя.
– Сию минуту, падре, – отозвался я, – уже иду.
Я быстро переоделся к ужину и погасил свет в комнате. За окном над Барселоной всходила призрачная луна. Вот тогда-то я и заметил, что золотые часы все еще со мной: я машинально зажал их в кулаке, убегая.

2

Все следующие дни я был неразлучен с проклятыми часами. Я повсюду таскал их с собой; даже ложась спать, клал под подушку и все время боялся, что их кто-нибудь увидит и спросит, откуда они взялись. Я не знал бы, что ответить. «Ты не нашел их – ты их украл», – обвинял меня внутренний голос. «Точное название твоего действия – грабеж и проникновение со взломом», – добавлял внутренний голос, на этот раз подозрительно похожий на голос актера, который играл в сериале «Перри Мейсон».
Каждый вечер приходилось терпеливо ждать ночи, чтобы в тишине моей комнаты вновь и вновь изучать нежданное сокровище. В ночной тиши, при свете фонарика я неутомимо рассматривал часы. Все обвинения на свете не могли затмить очарования, которое исходило от моего трофея, моей первой «воровской добычи». Часы были тяжелыми – наверное, не позолоченными, а из настоящего золота. Трещины на стекле говорили о пережитом ими падении или ударе. Я предположил, что это было то самое падение, которое сломало механизм часов, навечно остановив их стрелки на шести двадцати трех. На обратной стороне была выгравирована надпись:

Герману, 
Повелителю света 
К.А. 
19–1–1964

Меня наконец осенило, что часы должны стоить прорву денег, и угрызения совести стали меня мучить с новой силой. Слова, выгравированные на часах, заставляли чувствовать себя хуже, чем вором: похитителем воспоминаний.
Так что в один дождливый четверг я решился облегчить душу, поделившись секретом. Моим лучшим другом в школе был один нервный субъект с проницательными глазами, который требовал, чтобы его называли сокращенно, инициалами Джи-Эф, хотя они не имели ничего общего с его настоящим именем. Джи-Эф обладал поэтическим даром, вольнолюбивым духом и отточенным умом. Что до языка, то он у него был настолько острым, что его обладатель сам не раз терпел боль от порезов по неосторожности. Физического сложения он был слабого; стоило ему услышать по радио слово «микроб», пусть даже речь шла об эпидемии в другой части страны, как он уже был уверен, что подхватил заразу. Я однажды сделал для него копию страницы из словаря с определением термина «ипохондрик».
– Известно ли тебе, что ты упомянут в словаре Королевской академии? – ухмыляясь, спросил я его.
Он перевел взгляд с фотокопии на меня – взгляд, способный испепелить на месте.
– Попробуй найти на ту же букву другое греческое слово – «идиот». Может быть, окажется, что не я один так знаменит, что вошел в словарь.
В тот четверг, в полуденный перерыв, мы с Джи-Эф ускользнули ото всех в сумрачный, пустой актовый зал. Наши шаги по центральному проходу, казалось, были эхом тысяч других шагов – почтительных и тихих шагов долгих поколений воспитанников нашей школы; мы словно пробудили время, копившееся здесь долгие годы, и оно зазвучало. Два луча неяркого серого света падали в тот дождливый день на слегка запыленную сцену. Там, где посветлее, мы и расположились; прямо перед нами уходили в темноту зала ряды пустых кресел. Монотонно бил дождь, и его струи, кривясь, стекали по стеклам.
– Ну так говори, что у тебя за тайны такие, – потребовал Джи-Эф.
Я молча вынул и протянул ему часы. Джи-Эф поднял бровь и оценивающе взвесил вещь на ладони. Он подержал часы еще некоторое время, потом вернул мне, заинтригованно глядя в глаза.
– Что скажешь? – спросил я.
– Скажу, что это часы, – ответил он. – А кто такой Герман?
– Не имею ни малейшего представления.
Я ему подробно рассказал о своем приключении в заброшенном доме. Джи-Эф слушал мой отчет с характерной для него терпеливой внимательностью ученого, классифицирующего факты. Когда я закончил, он еще некоторое время взвешивал услышанное, прежде чем заговорить.
– То есть ты их украл, – заключил он наконец.
– Вот в этом-то и вопрос, – возразил я ему.
– Интересно, что бы сказал об этом Герман, – парировал он.
– Герман, может, уж давно мертв, – предположил я с уверенностью, которой не чувствовал.
Джи-Эф потер подбородок.
– Я старюсь припомнить, что именно написано в Уголовном кодексе относительно умышленного похищения чужой собственности, в частности часов с посвятительными надписями… – заметил мой друг.
– Ну зачем ты говоришь о предумышленности, – взмолился я, – все произошло так быстро, я и подумать ни о чем не успел. Когда заметил, что случайно унес часы, было уже поздно что-то делать. На моем месте мог оказаться каждый. Например, ты.
– Я на твоем месте получил бы сердечный приступ, – уточнил Джи-Эф, человек слова, а не дела. – Даже если предположить, что я повелся бы на провокацию люцифероподобного котяры и поперся в этот старый особняк. Так. А теперь поразмыслим над данным казусом и над тем, что именно может из него проистечь.
Несколько минут мы сидели в молчании, слушая, как дождь стучит в окна.
– Ну что ж, – сказал Джи-Эф, – сделанного не воротишь. Ты ведь не собираешься туда возвращаться? Или как?
Я улыбнулся.
– Один – ни за что.
Глаза моего друга округлились до размера чайных блюдец.
– Даже не думай!
В тот же вечер после занятий мы с Джи-Эф выскользнули мимо кухни через боковую дверь и вскоре уже шли по той тихой кривой улочке, что вела к таинственному особняку. Неровная старая брусчатка у нас под ногами была покрыта лужами и опавшей листвой. Небо опять угрожало дождем. Джи-Эф, еще бледнее, чем обычно, был не в своей тарелке. От мысли, что мы идем туда, где прошлое захватило себе часть территории и властвует безраздельно, у него захватывало дух и леденело в животе. Тишина вокруг нас была просто оглушительной.
– А не повернуть ли нам назад, – пробормотал он, отступая на несколько шагов, – хорошенького понемножку.
– Ну, не трусь, мокрая ты курица!
– Как часто мы недооцениваем кур! Возьмем яйца…
Неожиданно в воздухе поплыл заливистый звон бубенчика. Джи-Эф резко замолк. На нас глядели желтые глаза кота. Зверюга зашипел, как змея, выпустил когти, шерсть на загривке встала у него дыбом, а разверстая пасть продемонстрировала те самые клыки, что не так давно покончили с воробьем. Далекая молния осветила небо, дрожащий свет отразился в лужах. Мы переглянулись.
Через пятнадцать минут мы уже чинно сидели на скамье у пруда на территории школы. Часы лежали у меня в кармане пиджака. Тяжелые, как никогда.
Так закончилась неделя, и вот наступило утро субботы. Я проснулся незадолго до рассвета со смутным воспоминанием о голосе, который пел мне из старого граммофона. За окном среди ночных теней просыпалась Барселона, поблескивая стеклом и металлом в пурпурных лучах рассвета. Я вскочил с кровати и нашел проклятые часы, которые так успешно отравляли мне жизнь все последние дни. Я глядел на них. Они глядели на меня. Наконец я почувствовал решимость, которая дается только переживанием настоящего абсурда, и составил план выхода из тупиковой ситуации. Часы должны быть возвращены.
В тишине я оделся и на цыпочках прошел по темному коридору четвертого этажа. До десяти-одиннадцати часов утра моего отсутствия никто не заметит. К тому времени я надеялся вернуться в интернат.
Пустынные улицы заливал тот странный, тусклый пурпурный свет, который окутывает Барселону перед осенним рассветом. Я спустился по улице Маргенат, вокруг просыпался район Сарья. Низкие тучи плыли над его крышами, окрашиваясь первым золотом низкого солнца. Фасады дальних домов на улицах тонули в тающем тумане и летящих по воздуху листьях.
Я быстро нашел нужную мне улицу и остановился на минуту, вновь пораженный удивительной тишиной и абсолютным покоем, которые всегда царили в этом всеми забытом уголке города. Жизнь остановилась тут, подобно часам, лежавшим у меня в кармане.
Стоило мне так подумать, как у меня за спиной раздалось шуршание шин, я оглянулся и застыл с блаженной улыбкой. Мне предстало видение.

3

Из тумана медленно выехал велосипед. На нем спускалась по улице вниз, направляясь прямо ко мне, девушка в белом. Солнечные лучи просвечивали насквозь легкий хлопок, позволяя угадывать под ним ее безупречное тело. Длинные, очень светлые волосы вились вокруг лица, наполовину закрывая его. Я застыл, уставившись на то, как она сходит с велосипеда в паре метров от меня, словно идиот, пораженный внезапным параличом. Не то глазами, не то в воображении я отчетливо видел целиком ее стройные ноги, потянувшиеся к земле в момент остановки велосипеда. Мой восхищенной взгляд скользил вверх по ее белым одеждам, в которых она, сияя в солнечных случах, словно сошла с картины Сорольи, к ее лицу, и, наконец, утонул в ее глазах потрясающего светло-серого цвета. Они же глядели на меня саркастически. Непрерывно улыбаясь, я предстал перед ней в самом идиотском виде, какого только можно было пожелать.
– А, так это ты похититель часов? – сказала девушка тоном, полностью соответствовавшим ее улыбке.
Она была моего возраста, может, годом старше. Я не умел определять возраст женщин, умение это трудно; наука оно или искусство, не знаю, но в любом случае не дается тренировкой.
– Ты живешь здесь? – пробормотал я, показывая на калитку.
Она едва кивнула в ответ. Ее удивительные глаза прожигали меня с такой яростью, что на меня нашел столбняк, и лишь через два часа я понял, что полностью пропал, что видел самое ослепительное проявление красоты в моей жизни, как прошлой, так и будущей, аминь.
– А ты-то кто такой, чтобы задавать мне вопросы?
– Предположим, что я похититель часов, – начал я свою импровизацию. – Меня зовут Оскар. Оскар Драй. Я пришел их вернуть.
Не давая времени ответить, я вынул из кармана и протянул ей часы. Девушка глядела на них несколько секунд, перед тем как взять в руки – руки такие белые, что напомнили мне о снеге. На безымянном пальце блестело золотое кольцо.
– Они уже были разбиты, когда я их взял, – объяснял я.
– Они разбились пятнадцать лет назад, – пробормотала она, не поднимая глаз.
Когда же наконец красавица обратила на меня взгляд, он был оценивающим, словно она покупала мебель или домашнюю утварь. Что-то в ее поведении говорило, что она не принимает мою версию, а именно, что я вор; возможно, я был каталогизирован по рубрике кретинов безвредных или же дураков обыкновенных. Чему немало способствовала моя сияющая блаженной улыбкой физиономия. Приподняв брови, девушка загадочно улыбнулась и протянула часы мне назад.
– Ты их взял, тебе их и возвращать хозяину.
– Но…
– Часы не мои, – объяснила девушка. – Они принадлежат Герману.
При имени «Герман» я вдруг словно воочию увидел пугающе огромный силуэт с ореолом белых волос вокруг головы, от которого я бежал несколько дней назад.
– Какому Герману?
– Герман – это мой отец.
– А ты кто?
– А я его дочь.
– Я имел в виду, как тебя зовут?
– Я прекрасно поняла, что ты имел ввиду, – отрезала девушка.
С этими словами она снова села на велосипед и въехала в кованые ворота особняка. До того как она исчезла из виду в зарослях сада, я успел заметить, что она обернулась на меня – глаза ее откровенно смеялись. Я вздохнул и пошел вслед. Старый особняк был на месте. Кот на ходу взглянул на меня с таким пренебрежением, что мне захотелось стать доберманом.
Облитый презрением кота, я не без труда пересек сад, уворачиваясь от цепких колючих веток, и достиг фонтана с херувимами, к бортику которого был прислонен велосипед; его хозяйка разгружала корзину, висевшую на руле. Запахло свежевыпеченным хлебом. Потом девушка вынула бутылку молока и встала на колени, чтобы наполнить миску, стоявшую тут же на земле. Кот пулей примчался неизвестно откуда, чуя завтрак. Было ясно, что исполняется ежедневный ритуал кормления.
– Я-то думал, твой кот питается только беззащитными птенчиками, – сказал я.
– Он охотится на них, но не ест. Это у котов инстинкт, они должны охотиться и защищать свою территорию, – объяснила она мне терпеливо, как ребенку. – А вот что он любит, так это молоко. Любишь молочко, Кафка?
Пушистое воплощение кафкианского абсурда облизало хозяйке пальцы в знак согласия. Девушка нежно улыбалась коту, поглаживая ему спинку. Когда она потянулась к животному, под одеждой вновь проступило тренированное, крепкое тело. Она подняла на меня глаза как раз в тот момент, когда я пялился на нее, беспомощно облизывая губы.
– Ты сам как… позавтракал? – спросила она меня.
Я отрицательно покачал головой.
– Стало быть, ты голоден. Дурачки вообще всегда голодны, – бросила она. – Пошли, накормлю. Объяснять Герману, почему ты решил стащить его часы, лучше на сытый желудок.
Столовой служила большая зала в глубине дома. Неожиданно перепавший мне завтрак состоял из круассанов, которые дочь Германа купила в булочной Фойш на Пласа Сарья, и огромной чашки кофе с молоком. Налив ее мне, она села напротив и стала смотреть, как я бодро уничтожаю яства. Так она смотрела бы на голодающего нищего, которого решила накормить: со смесью любопытства, жалости и отвращения. Сама она не притронулась к еде.
– Я тебя тут как-то видела, – заметила она, не спуская с меня глаз. – Тебя и этого маленького паренька с вечно испуганным видом. Вы много раз проходили вот тут, за домом, наверное, возвращались в интернат. А иногда ты бродил тут один, и видно было, что тебе все равно, куда податься и чем заняться. Скажем, подложить под эти трущобы хорошую бомбу…
Только я хотел сказать в ответ что-нибудь остроумное, как на стол легла тень, огромная и черная, как пролитая тушь. Моя хозяйка подняла глаза и улыбнулась. Я застыл с круассаном во рту и сердцем в пятках.
– У нас гости, – забавляясь, возвестила девушка. – Папа, позволь тебе представить: Оскар Драй, похититель часов. Оскар, это Герман, мой отец.
Я с трудом проглотил кусок и медленно встал. Передо мной уходила прямо к потолку гигантская человеческая фигура. Я заметил костюм из тонкой шерсти, жилет и галстук. Красиво зачесанные назад седые волосы падали на плечи. На угловатом, тонком лице седые усы контрастировали с темными, грустными глазами. Удивительнее всего были руки: белые руки ангела с пальцами очень белыми и очень, очень длинными. Герман.
– Я не вор, сеньор… – нервно начал я. – Я сейчас все объясню. Я решился пройти внутрь дома, потому что был уверен, что он необитаем. А потом, когда вошел в сад, услышал ту музыку, в общем, ну… в общем, я зашел и увидел часы. Я совсем не собирался их воровать, клянусь, просто когда я увидел… я испугался и побежал, а часы остались в руке, а когда я это заметил, я был уже далеко. Не знаю, понятно ли я объяснил…
Девушка коварно улыбалась. Глаза Германа смотрели на меня, темные, непроницаемые глаза. Я, порывшись в кармане, протянул ему часы, уверенный, что сейчас последуют крики, обвинения, угрозы вызвать полицию, военный патруль и представителей ювенальной юстиции.
– Я вам верю, – мягко промолвил он, беря часы и садясь с нами за стол.
Голос у него был негромкий, приятный. Дочь подала ему тот же завтрак, что и мне – круассаны и кофе с молоком. На ходу она поцеловала его в лоб, а Герман ее обнял. Я наблюдал эту сцену в ясном свете осеннего утра, разгоравшегося за огромными окнами столовой. Лицо Германа, которого я вообразил себе едва ли не людоедом, оказалось тонким и несколько болезненным. Он любезно улыбался мне, поднося ко рту чашку с кофе, и я понял, что отца и дочь связывает глубочайшая любовь, которой не нужны ни слова, ни жесты. Лишь молчание и взгляды очерчивали вокруг них зачарованный круг в этом старинном особняке в конце тихой позабытой всеми улочки. Они жили здесь друг для друга, повернувшись спиной к миру.
Герман закончил завтракать и тепло поблагодарил меня за то, что я побеспокоился и принес назад часы. Его любезность заставила меня с новой силой почувствовать свою вину.
– Что ж, Оскар, – сказал он усталым, как мне показалось, голосом. – Очень приятно было с вами познакомиться. Будем рады видеть вас снова.
Мне было неловко, что он меня называет на «вы». Что-то было в нем еще живо от прошлого, от тех времен, когда его волосы и глаза блестели, а особняк на забытой улочке был остановкой на маршруте между Сарья и царствием небесным. Он пожал мне руку и исчез в бесконечном лабиринте своего дома. Я глядел, как он уходит по коридору, слегка прихрамывая. Дочь тоже смотрела ему вслед, и во взгляде ее я увидел тщательно скрываемую грусть.
– Герман не совсем здоров, – пробормотала она. – Быстро устает.
И сразу же прогнала с лица меланхолию.
– Съешь еще что-нибудь?
– Мне уже пора, – заторопился я, – боясь, что мое желание под любым предлогом остаться здесь с нею возьмет верх. – Мне, наверное, надо идти.
Она не удерживала меня и вышла со мною в сад. Солнце разогнало туман. Осень раскрасила деревья, отдавая предпочтение тону красной меди. Мы двинулись к воротам; Кафка мурлыкал, пригревшись на солнышке. Дойдя до ворот, девушка пропустила меня вперед, отступив на шаг в глубину своих владений. Мы молча глядели друг на друга. Она протянула мне руку – я ее пожал и почувствовал, как под нежной кожей мягко бьется пульс.
– Спасибо. И простите еще раз за…
– Не стоит извинений.
Я пожал плечами.
– Ну что ж…
Я направился вниз по улочке, и с каждым шагом магия старого дома удалялась, затихала, и вот уже почти не действовала на меня. Вдруг за спиной раздался возглас.
– Оскар!
Я обернулся. Она стояла у кованых ворот, у ног ее вальяжно сидел Кафка.
– Почему ты зашел в дом в тот вечер?
Я молча смотрел себе под ноги, словно ответ был написан на мостовой.
– Не знаю, – наконец выдавил я. – Тут есть какая-то тайна…
Девушка непонятно улыбнулась.
– А ты любишь тайны?
Я кивнул. Если бы она спросила, люблю ли я мышьяк, я бы тоже кивнул.
– А скажи, ты завтра утром сильно занят?
Все так же молча я отрицательно затряс головой. Был я занят или не был – я бы нашел способ улизнуть. Как вор я, может, не проблистал, зато как лжец достиг высот артистического мастерства.
– Тогда я тебя завтра в девять здесь жду, – промолвила девушка и пошла в глубину осеннего сада.
– Подожди!
Она оглянулась.
– Ты не сказала, как тебя зовут!
– Марина. До завтра!
Я поднял руку в знак прощания. Но она уже исчезла из виду. Напрасно я ждал, чтобы Марина оглянулась еще раз. Солнце уже полностью поднялось, и я решил, что время близко к полудню. Поняв, что Марина не вернется, я пошел назад в интернат. Старые стены, окна, ворота района Сарья заговорщически мне улыбались. Эхо моих шагов бралось неизвестно откуда: я мог бы поклясться, что парю не меньше чем в двадцати сантиметрах над землей.

4

Еще ни разу в моей жизни я не проявлял такого рвения к пунктуальности. Город потягивался и продирал глаза, а я уже бодрым шагом пересекал Пласа Сарья. Стая голубей вспорхнула у меня из-под ног, когда ударили колокола, зовущие к девятичасовой мессе. Солнце сияло, как на рекламной картинке, играя искрами в каплях, все еще падавших с деревьев после ночного дождя. Кафка вышел меня встречать аж к самому повороту на их улочку. Стайка воробьев щебетала на разумной от него дистанции – где-то над оградой.
– Привет. Кафка. Как успехи, кого еще успел убить за отчетный период?
Кот отвечал мне кратким мяуканьем и, разыгрывая из себя флегматичного английского дворецкого, повел сквозь сад к фонтану. Уже издали я увидел силуэт Марины, сидящей на бортике в одежде цвета слоновой кости, которая полностью открывала плечи. В руках у нее была книжечка в кожаном переплете, куда она что-то вписывала авторучкой – не шариковой, а старой чернильной. Она была так сосредоточена на этом, что не заметила моего присутствия. Словно сквозь невидимое стекло я некоторое время растерянно наблюдал за ней, и не надеясь обратить на себя внимание. За эти минуты я уверился в том, что сам Леонардо рисовал ее ключицы – другого объяснения их совершенству не было. Кафка ревниво мяукнул. Ручка тут же перестала писать, глаза Марины встретились с моими, книжечка захлопнулась.
– А, ты уже здесь.
Марина повела меня незнакомым маршрутом – я едва узнавал Сарья – и на все вопросы лишь загадочно улыбалась.
– Куда мы идем?
– Терпение, терпение. Сам увидишь.
Я послушно шел за ней, хотя и подозревал ее в намерении подшутить надо мною каким-то образом. Мы спустились на Пасео-де-ла-Бонанова, потом свернули к Сан Хервасио. Миновали бар «Виктор», эту черную дыру, столь многих поглотившую. За стойкой, в истоме закатывая глаза под темными очками, тянули пиво несколько пижонов, другие у входа терпеливо грели сиденья своих мотоциклов. При нашем появлении несколько человек сдвинули свои дорогущие «Рэй-Бэны» на лоб, чтобы без помех сканировать фигуру Марины. «Счастливо оставаться», – злорадно подумал я.
Мы дошли до пересечения с улицей Доктора Ру, и Марина повернула направо. Через пару домов она свернула еще раз, на маленькую, незаасфальтированную улочку, терявшуюся в пустырях после дома номер 112. За все это время девушка не произнесла ни слова и лишь улыбалась.
– Нам сюда? – спросил я, заинтригованный.
Тропинка, по которой мы теперь шли, вилась словно без цели. Марина молчала. Наконец мы вышли на довольно большую дорогу, упиравшуюся в пышные ворота, за которыми начиналась кипарисовая аллея. Там, куда она вела, виднелся тихий город из поросших мхом надгробий, мавзолеев, крестов и лиловых теней. Старое кладбище Сарья.
Кладбище Сарья – один из самых укромных уголков Барселоны. Его с трудом находят на картах. Если спросить, как туда проехать, не всякий таксист ответит, и даже люди, живущие неподалеку от него, не всегда о нем знают. Если вы рискнете искать его самостоятельно, скорее всего заблудитесь. Те же немногие, которые знают его секрет, уверяют, что кладбище это очень старое и там застаивается время; остров потерянного времени появляется и исчезает по своей собственной воле, и не нам его искать.
Вот куда привела меня Марина в то осеннее воскресенье, чтобы открыть тайну, мучившую меня не меньше, чем глаза той, которая ею владела. Повинуясь жестам Марины, я прошел за ней кладбище насквозь; там, в северной его части, мы устроились на небольшом холме, откуда безлюдная территория была видна как на ладони. Все в той же тишине мы созерцали могилы и увядшие цветы. Марина по-прежнему молчала, и я начал через несколько минут нервничать. Единственная тайна, которая мне теперь не давала покоя, была тайна того, какого черта я сюда приперся как дурак.
– Тихо, как на кладбище, – иронично заявил я, сознательно обостряя ситуацию.
– Терпение, – мягко сказала Марина. – Без терпения нет учения.
– А без жизни – наслаждения, – парировал я раздраженно. – Чего это мы тут выжидаем? Ничего здесь нет.
Марина медленно подняла на меня глаза, и я в который раз не смог понять значения ее взгляда.
– Как ты ошибаешься! Здесь очень много всего… Здесь лежат останки сотен людских судеб – и всего того, что в них было прожито… чувств, устремлений, разлук, иллюзий и разочарований, недолжных и обманных страстей, от которых эти жизни разрушились. И все это здесь, навсегда скрытое землей.
Я не сводил с нее глаз, пораженный любопытством и отчасти робостью – я не совсем понимал, о чем она говорит. Но что бы это ни было, оно ее волновало.
– Нет, в жизни ничего нельзя понять, пока не поймешь смерть, – добавила Марина.
Я же вновь зашел в тупик, стараясь понять ее.
– Правду сказать, никогда об этом не думал, – признался я ей. – В смысле о смерти. Серьезно – нет, никогда, хотя…
Марина медленно, бесстрастно кивнула, как это делают врачи, наблюдая симптомы, подтверждающие ужасный диагноз.
– То есть ты из этих несчастных… неподготовленных, – уточнила она непонятно.
– Неподготовленных?
Теперь я совсем перестал что-либо понимать.
Марина смотрела вдаль; ее лицо стало печальней, и она словно на глазах повзрослела. Я затих, пораженный и поглощенный ее видом.
– Ты, должно быть, и легенды не знаешь, – предположила она.
– Какой легенды?
– Я так и думала, – проговорила она медленно. – Видишь ли, согласно известной легенде, смерть имеет множество агентов своего влияния. Они ходят повсюду, наблюдают людей, отыскивая среди них пустоголовых субъектов, никогда не вспоминающих о смерти.
Тут она заглянула мне прямо в глаза.
– Стоит одному из несчастных столкнуться с таким эмиссаром смерти, как он незаметно для себя оказывается в ловушке, из которой нет выхода, он незаметно вступает во врата ада. Эмиссаров смерти можно узнать по покрову на лицах, скрывающему, что у них нет глаз – только черные провалы внутрь черепа с кишащими там червями. Когда же необходимость в маскировке отпадает, они открывают лица, чтобы неподготовленный заранее узнал об ужасе, который его ждет…
Мерные звуки ее негромкого голоса почему-то заставили меня сжаться; судорога скрутила желудок.
И только тогда Марина улыбнулась своей вероломной улыбкой. Точно как ее кот.
– Ну ты даешь, – смог я сказать наконец. – Прямо мурашки по телу.
– Само собой.
Прошли еще пять или десять минут в полном молчании. Целая вечность. Две белые голубки порхали среди могил. Муравей медленно перебирался с моего ботинка на штанину брюк. Не происходило ровно ничего. Нога у меня затекла и стала бесчувственной; я беспокойно подумал, не ждет ли та же участь и мои мозги. Еще минута, и я бы запротестовал, может, даже ушел бы, но тут Марина подняла руку, призывая меня к молчанию. Она молча указала на входные ворота кладбища.
Туда кто-то входил – судя по силуэту, это была дама, в плаще глубокого черного цвета, похожем на бархатный; капюшон скрывал ее лицо. Руки, затянутые в черные же перчатки, были прижаты к груди, одежда ниспадала до земли, и с того места, откуда мы глядели, казалось, что черная фигура без лица плавно скользит по дорожке, не касаясь ее. Я почему-то похолодел от страха.
– Кто это?
– Шшшш, – прервала меня Марина.
Прячась за колоннами, мы наблюдали за дамой в черном, а та скользила меж могилами, как привидение. В руках, затянутых в черные перчатки, она несла алую розу, и казалось, что цветок – это кровь, брызнувшая из только что нанесенной ей раны. Женщина подошла к надгробию прямо под тем местом, с которого мы за ней следили, и остановилась к нам спиной. Я вдруг заметил, что на этой могиле, в отличие от всех прочих, не было никакого имени: только странный знак, напоминавший не то бабочку, развернувшую крылья, не то еще какое-то насекомое.
Дама простояла перед могилой не меньше пяти минут, прежде чем положила розу на мрамор надгробия. Затем так же плавно и медленно скользнула прочь и исчезла. Словно видение.
Мы возбужденно переглянулись. Марина наклонилась к моему уху, чтобы что-то тихо сказать, и по всему моему бедному телу прошла горячая волна, а волосы на затылке не только встали дыбом, но даже, кажется, стали отплясывать боссанову.
– Я ее случайно заметила три месяца назад, когда мы с Германом приходили сюда принести цветы тете Реме… Она приходит сюда каждое последнее воскресенье месяца в десять утра и оставляет красную розу на этой могиле, – говорила Марина, – всегда в этом черном плаще, перчатках и с капюшоном, скрывающим лицо – никто его никогда не видел. Всегда одна. Ни разу ни с кем не заговорила.
– А чья же это могила?
Странный знак, выбитый на мраморе, очень меня заинтриговал.
– Не знаю. В записях, которые хранятся здесь на кладбище, эта могила значится безымянной.
– А кто эта женщина?
Марина как раз собиралась ответить, когда силуэт дамы в черном плавно пересек проем кладбищенских ворот и стал удаляться. Марина вскочила, потянула меня за руку:
– Скорее, а то потеряем ее.
– Мы что, за ней?
– Не ты ли страдал тут от скуки? – бросила она мне раздраженно, словно потеряв надежду втолковать мне что-нибудь.
Женщина в черном уже уходила в сторону Бонановы, когда мы дошли до улицы Доктора Ру. Снова пошел дождь, но солнце порой проглядывало сквозь тучи, озаряя золотом дождевые нити. Мы следили за дамой сквозь этот поблескивающий занавес дождя. Пересекли вслед за нею Пасео-де-ла-Бонанова, поднялись к подножию холмов, усеянных дворянскими особняками, знавшими лучшие дни. Дама углублялась в путаницу пустынных улочек, покрытых печальным покровом сухих листьев – словно змея сбросила старую кожу и легла ей под ноги улицей. Вдруг она остановилась на перекрестке и застыла, как статуя.
– Она увидела нас… – прошептал я Марине, прячась с нею за толстым стволом дерева, покрытым вырезанными на коре надписями.
Несколько мгновений мы стояли неподвижно, боясь быть обнаруженными. Однако дама резко свернула налево и исчезла из виду. Мы переглянулись и продолжили слежку. Следы привели нас в глухой тупик, упиравшийся в железнодорожные пути, которые вели от Сарья к Вальвидрере и Сан-Кугату. Мы остановились. Дамы нигде не было видно, хотя она только что свернула в этот тупик. Над крышами и вершинами деревьев виднелись башенки моей школы.
– Она здесь живет, – предположил я, – просто зашла к себе в дом.
– Нет. Здесь никто не живет. Все эти особняки давно необитаемы, – указала Марина на темные фасады за решетками садов. Действительно, только пара старых каменных сараев и старое пожарище виднелись за темными купами растительности. Здесь никого не было. Дама будто испарилась.
Мы пошли по тупиковой улочке. В лужах блестела синева неба, опрокинутые вниз кронами деревья, а порою и мы с Мариной, но падавшие с веток капли разбивали наши скользящие отражения. В последнем особняке где-то резко хлопнула дверь. Марина молча на меня взглянула. Мы тихо приблизились, и я осторожно заглянул внутрь. Открытая дверь в красной кирпичной стене вела во внутренний двор. Видно, что раньше там был сад, но теперь все заросло бурьяном. Сквозь густую листву я различил странное здание, сплошь увитое плющом. Я не сразу понял, что это запущенная застекленная оранжерея на металлическом каркасе. Растения шуршали на ветру, словно рядом перешептывалось и роптало множество людей.
– Сначала ты, – велела Марина.
Не без внутреннего сопротивления я вступил в заросли. Марина неожиданно схватила меня за руку и пошла следом. Ноги погружались в мягкий слой какого-то мусора, шуршание вызывало в воображении образ клубка шипящих змей с красными глазками. Царапая руки и лица, мы пробирались сквозь враждебно колючий бурьян, пока не вышли на площадку перед оранжереей. Здесь Марина отпустила мою руку и стала рассматривать это мрачное сооружение. Оно было полностью погребено под толстым слоем заплетшего его плюща.
– Боюсь, она от нас ушла, – заметил я. – Тут годами не ступала ничья нога.
Марина неохотно согласилась. Еще раз разочарованно оглядела старую оранжерею. «Поражения надо принимать молча», – подумал я.
– Пошли? – предложил я ей свою руку в надежде, что мы снова пойдем вместе, рука об руку, назад.
Марина, однако, проигнорировала мои намеки и хмуро побрела вокруг оранжереи. Я вздохнул и неохотно последовал за нею. Эта девушка порой была упрямей иного мула.
– Марина, – снова затянул я, – ты же сама сказала, что здесь никто…
Она стояла уже у противоположной стены оранжереи, видно, здесь был вход. Потом стала протирать стекло, и под грязью обнаружилась такая же странная черная бабочка, которую мы видели на безымянной гробовой плите. Стеклянная дверь оказалась открытой и медленно уступила нашему нажиму. Изнутри доносился сладковатый, душный запах тления. Так смердят болота и затхлые отравленные колодцы. Оставив позади последние обломки своего здравого смысла, я вошел внутрь, в зеленоватую мглу.

5

Запах был просто феерический: гниющее старое дерево, сырая земля и что-то вроде духов. Под стеклянным потолком стлался туман, капли конденсировались и падали на нас в полумраке, как чья-то кровь. Вдали, вне поля зрения, слышались непонятные звуки – что-то вроде металлического дребезжания, словно кто-то дергал жалюзи.
Марина медленно двигалась вперед. Было жарко, сыро. Одежда липла к телу, по лицу текли капли пота. Я обернулся, взглянул на Марину – она тоже взмокла. Металлический звук, казалось, раздавался сразу со всех сторон, нарастая в зеленоватом мраке.
– Что это? – спросила Марина, и я услышал ноту тревоги в ее голосе.
Я только пожал плечами. Мы все углублялись во мглу оранжереи. Там, где несколько лучиков света пробивались сквозь крышу, мы остановились, и Марина хотела что-то сказать, но в это время снова раздался этот пугающий металлический звук – совсем рядом. Метрах в двух. Прямо у нас над головой. Мы обменялись взглядом и медленно подняли головы к просвету в стеклянном потолке. Марина взяла меня за руку. Она дрожала. Я тоже.
Мы были окружены. В полумраке вырисовывались угловатые силуэты, словно висящие в воздухе. Я насчитал их с дюжину, больше: руки, ноги, глаза, блестящие в темноте. Они неподвижно, устрашающе висели над нами, эти адские куклы, и, задевая при покачивании друг о друга, издавали металлический шорох. Непроизвольно мы подались назад, и раньше, чем успели что-либо понять, все это воинство обрушилось на нас: Марина случайно наступила на рычаг, связанный с системой блоков, удерживавшей в воздухе эти застывшие фигуры. Я кинулся к Марине, чтобы закрыть ее сверху, и мы оба упали. Нас оглушил звон стекла и скрежет какого-то механизма. Я представил, как осколки острыми клиньями падают дождем и вонзаются нам в тело, и в этот момент что-то холодное коснулось моего затылка. Чьи-то пальцы.
Я смог открыть глаза. Прямо в лицо мне улыбалась безжизненная лаковая рожа куклы из желтоватого полированного дерева со стеклянными глазами. Рядом со мною Марина подавила вскрик.
– Это марионетка, – выдавила она хрипло.
Мы поднялись и удостоверились, что существа, напугавшие нас, действительно были марионетками. Фигуры для кукольного театра, сделанные из дерева, металла и керамики. Подвешенные на тросиках к крючкам на потолке. Рычаг, нечаянно нажатый Мариной, привел их в движение. Висели они, на две-три ладони не доставая до пола, и подергивались в воздухе, словно висельники в пляске смерти.
– Какого черта?.. – вырвалось у Марины.
Я разглядывал кукол. Вот фигура, одетая магом, вот полицейский, танцовщица, вот знатная дама в роскошном платье винно-красного цвета, ярмарочный силач… Все они были в натуральную величину, все одеты в роскошные наряды, которые время превратило в лохмотья. И было еще что-то, что их неуловимо объединяло – какая-то общая черта, придававшая всем им странную схожесть друг с другом.
– Да они незаконченные, – догадался я.
Марина сразу поняла, что я имел в виду. Каждой кукле чего-то недоставало. У полицейского не было рук. У танцовщицы – глаз, вместо них страшно зияли пустые глазницы. У мага – ни рта, ни рук… Я рассматривал фигуры, а они покачивались в призрачном зеленом свете заброшенной оранжереи. Марина подошла к танцовщице и тщательно ее осмотрела. Показала мне на маленький знак на лице куклы, у границы волос: маленькая черная бабочка. Снова она. Марина протянула руку, коснулась метки, волос – и неожиданно отдернула руку жестом омерзения.
– Волосы… они настоящие.
– Быть не может.
Мы проверили каждую куклу: на всех были метки в форме бабочки. Мы подняли их назад при помощи того же рычага. Глядя, как они безвольно повисли, покачиваясь в пустоте, я подумал, что их механические души отчаянно, но напрасно ждут, когда придет их творец и соединится с ними.
– А здесь еще кое-что, – услышал я голос Марины за спиной.
Я оглянулся и увидел, что она показывает мне на старый письменный стол в углу. Он был весь покрыт слоем пыли, и паучок бежал по столешнице, оставляя тонкий след. Я наклонился и сдул пыль, подняв в воздух серое облачко. Оказалось, на столешнице лежит переплетенная в кожу толстая квадратная книга, раскрытая посередине. В центре страницы наклеена фотография в сепии, подпись гласила: «Арль, 1903». На фотографии – девочки, сиамские близнецы, сросшиеся торсами. Девочки в праздничной одежде улыбались в камеру, и трудно было представить улыбку грустнее.
Марина пролистала альбом. Обычный старый фотоальбом, только вот фотографии не назовешь ни обычными, ни даже нормальными. Сиамские близнецы оказались еще цветочками. Пальцы Марины листали страницы, а мы со смесью ужаса, отвращения и зачарованности рассматривали старые снимки. Я почувствовал наконец, что у меня мурашки по всему телу.
– Уроды… – бормотала Марина. – Природные феномены, их часто эксплуатировали в цирковых зрелищах…
Созерцание людских уродств возымело сильное действие: меня словно избили кнутом. Открылась изнанка человеческого, и она была ужасна. Я видел, как внутрь чудовищно искаженного тела были заключены невинные души и как они там мучились. Шуршали листы альбома, шли минуты, мы молчали. Одна за другой фотографии представляли нам чудовищ, которых не мог бы породить ни один ночной кошмар. И страшнее самих уродливых тел были взгляды изнутри их – взгляды, горевшие ужасом, одиночеством, отчаянием.
– Господи помилуй… – шептала Марина.
Фотографии были датированы и помечено место съемки: Буэнос-Айрес, 1893; Бомбей, 1911; Турин, 1930; Прага, 1933… Я терялся в догадках, не в силах представить, кто и зачем мог бы собрать такую коллекцию. Этот адский каталог. Наконец Марина оторвалась от фотографий и ушла в темноту. Я тоже хотел уйти за ней, но не мог прекратить рассматривать бесконечное разнообразие боли и ужаса, глядевшее на меня со старых снимков. И через сто лет я не забуду, как они смотрели на меня, эти существа. Наконец я захлопнул альбом и подошел к Марине. Она глубоко дышала там, в полумраке, и я вдруг почувствовал себя таким маленьким, незначительным, таким растерянным. Я не знал, что делать, что сказать. В этих фотографиях было что-то такое, от чего я попросту на куски рассыпался.
– Ты как, в порядке?.. – спросил я наконец.
Марина, не открывая глаз, кивнула. Вдруг что-то зазвучало в зеленой мгле. Мы застыли, вперившись глазами в тени, окружавшие нас. Снова раздался этот звук, неизвестный, непонятный. Враждебный. Зловещий. Потянуло гнилью, тошнотворно и сильно. Словно зверь во тьме открыл зловонную пасть и дохнул. У меня появилось ужасное чувство, что мы уже не одни, что рядом с нами кто-то есть. Он наблюдает за нами. Марина, окаменев, неподвижно смотрела во мглу. Я сжал ее руку и повел к выходу.

6

Мы вышли из сада в серебристую дымку дождя, одевшую улицы. Было около часу дня. На обратном пути – Герман нас ждал к обеду – мы не обменялись ни словом.
– Герману, пожалуйста, ничего не говори, – попросила Марина.
– Не беспокойся.
Я подумал, что даже если бы и захотел, не смог бы объяснить, что с нами произошло. Чем дальше мы уходили от сада со старой оранжереей, тем хуже я понимал и помнил те странные и мрачные вещи, которые там видел. На площади Сарья я заметил, что Марина бледна и дышит с трудом.
– Что с тобой, как ты себя чувствуешь? – встревожился я.
Марина сказала, что все хорошо, но как-то неубедительно. Мы присели на скамью. Закрыв глаза, она тяжело переводила дыхание. У наших ног что-то клевали голуби. В какой-то миг мне показалось, что Марина сейчас потеряет сознание. Вдруг она открыла глаза и улыбнулась мне.
– Не пугайся. Небольшая дурнота. Наверное, из-за этого ужасного запаха.
– И правда, он был ужасным. Падаль какая-нибудь. Крыса или…
Марина согласно кивнула. Наконец ее бледность прошла, щеки снова порозовели.
– Мне просто надо поесть. Пошли уже. Герман небось уже волнуется.
Мы пошли к ее дому. Кафка ждал нас у кованых ворот. На меня он взглянул холодно, а Марину приветствовал, кратко, но дружественно потершись о ее лодыжки. Я размышлял, как прекрасно быть котом, когда раздалась та самая небесная музыка, что увлекла меня ночью в этот сад – голос, певший из граммофона Германа. Музыка заполнила сад, как неудержимые весенние воды.
– Что это за музыка?
– Это Делиб.
– Никогда не слышал.
– Лео Делиб. Француз. Композитор, – объяснила Марина. – Не проходили в школе?
Я пожал плечами.
– Это из его оперы «Лакме».
– А кто поет?
– Моя мама.
Я смотрел на нее в изумлении.
– Твоя мать – оперная певица?
Марина ответила бесстрастно:
– Была певицей. Она умерла.
Герман ждал нас в большой гостиной – просторной овальной комнате. С потолка струился, разбиваясь на разноцветные искры в хрустале, свет большой люстры. Отец Марины оделся почти как на дипломатический прием, строго соблюдая этикет, – костюм, жилет, красивые седые волосы безупречно причесаны. Выглядел он, словно вышел из глубин времени – примерно из конца девятнадцатого века. Мы расселись за столом, сервированным серебром на белоснежной льняной скатерти.
– Как приятно, что вы разделите с нами обед, Оскар, – сказал Герман своим негромким голосом. – Не каждое наше воскресенье украшено таким приятным обществом.
Посуда была тонкого фарфора – любой антиквар затрясся бы от жадности. В меню же был только суп с аппетитным запахом и свежий хлеб. Больше ничего. Пока Герман наливал суп мне, как гостю, первому, я подумал, что весь этот парад устроен ради меня. В этом доме был музейный фарфор, фамильное серебро и обычай воскресного парадного обеда, но не было денег на второе блюдо. Больше того, не было и электричества. Дом освещался свечами. Герман словно прочел мои мысли.
– Кажется, вы заметили, Оскар, что у нас нет электричества. В самом деле, это так. Мы как-то не очень доверяем современной технике. Да и как доверять силе, которая может перенести человека на Луну, но не может дать каждому хлеба досыта?
– Возможно, дело не в самой технике, а в тех, кто ее использует, – предположил я.
Герман, обдумав мой ответ, кивнул с медлительной торжественностью – не знаю, искренне убежденный или просто из вежливости.
– Я чувствую в вас, Оскар, философскую жилку. Вы читали Шопенгауэра?
Марина, не скрывая заинтересованности, слушала, что я отвечу.
– Так, поверхностно, – выкрутился я.
Суп мы ели молча, с удовольствием. Герман иногда мне улыбался с рассеянной ласковостью и не отрывал любящего взгляда от дочери. Что-то мне подсказывало, что у Марины нет друзей и что Герман доволен моим присутствием, пусть даже я и не отличаю Шопенгауэра от модного обувного бренда.
– Что ж, Оскар, расскажите мне, что нового в мире.
Он так это спросил, что мне пришли в голову странные мысли. Может, он не слыхал о конце Второй мировой. Вот объявлю о нем сейчас, и произведу сенсацию.
– Да какие там новости, – промямлил я под острым, бдительным взглядом Марины. – Вот выборы будут…
Интерес Германа неожиданно пробудился, он опустил ложку и поддержал тему:
– А ваши убеждения каковы, Оскар? Вы левый или правый?
– Папа, Оскар убежденный анархист, – решительно заявила Марина.
Я подавился хлебом. Анархистов на мотоциклах я видел, но в чем состоят их убеждения, понятия не имел. Герман окинул меня долгим, заинтересованным взглядом.
– Ах, молодость… – пробормотал он. – Святой идеализм. Понимаю, понимаю. Сам в вашем возрасте зачитывался Бакуниным. Это надо пережить, как корь…
Я прожег убийственным взглядом Марину, а та только загадочно улыбалась, наверное, научилась у своего кота. Наконец быстро подмигнула и отвела взгляд. Герман смотрел на меня с нескрываемой симпатией, я вернул ему улыбку и поспешил заняться супом. Это позволяло по крайней мере молчать, а кто молчит, не делает ошибок. Некоторое время мы ели в тишине. Вдруг я заметил, что Герман уснул прямо за столом. Марина ловко подхватила выпавшую ложку и ослабила его галстук из серебристого шелка. Герман глубоко вздохнул. Одна из рук мелко дрожала. Марина помогла отцу встать. Он тяжело оперся на ее плечо, слабо улыбнувшись мне со стыдом и горечью.
– Вы простите меня, Оскар, – сказал он севшим голосом. – Возраст…
Я встал, пытаясь помочь Марине, но она взглядом показала, что этого не нужно, и я остался в столовой, а они ушли – дочь поддерживала отца.
– Очень рад, Оскар, очень рад знакомству, – тихо прошелестел его голос, когда они удалялись в тьму коридора. – Приходите к нам еще, да, приходите еще…
Их шаги затихли в глубине дома, а я остался при свете свечей и ждал возвращения Марины еще полчаса, проникаясь атмосферой старого дома. Когда мне стало понятно, что Марина уже не вернется, я начал беспокоиться. Пойти на ее поиски по незнакомому дому я стеснялся. Уйти не попрощавшись я не мог. Оставить записку тоже, в комнате не нашлось чем ее написать. Тем временем смеркалось, мне надо было возвращаться в интернат. Я решил прийти на следующий день после уроков и узнать, все ли хорошо. И сразу понял: ведь не прошло и получаса, как я не вижу Марину, а я уже ищу предлога вернуться к ней. Через кухню я прошел к кованым воротам сада. Над городом гасло вечернее небо с неторопливыми тучами.
По пути к школе, медля и мысленно возвращаясь к событиям этого дня, я старался снова пережить каждую минуту. Поднимаясь по лестнице в свою комнату, я пришел к выводу, что более причудливого и странного дня в моей жизни не было. Но если бы его можно было повторить, я бы сделал это не задумываясь.

7

Той ночью мне приснилось, что я заперт внутри огромного калейдоскопа. Какой-то дьявол – я видел только его огромный глаз в круглом стекле – вертел его и заставлял меня кувыркаться. Мир дробился и рассыпался, цветные пятна и причудливые отражения сводили с ума. А, это насекомые. Черные бабочки. Я вскочил с постели с бешено бьющимся сердцем, словно кровь во мне вдруг превратилась в кипящий крепкий кофе. Целый день продолжалась эта лихорадка, не отпуская меня и на уроках. Все учебные темы того понедельника были поездами, которые проследовали мимо меня без остановки. Джи-Эф сразу заметил, что со мной что-то не то.
– Обычно ты всего лишь витаешь в облаках, а сегодня вышел за пределы атмосферы, – подвел он итог. – Слушай, ты не заболел?
Я рассеянно успокоил его и снова посмотрел на часы над доской аудитории. Три тридцать. Занятия закончатся через два часа. Целая вечность. За окном поливал дождь.
При первом же звуке звонка я сорвался с места, предупредив Джи-Эф, что сегодня не пойду с ним на обычную прогулку. Коридоры были еще длиннее, чем обычно. Сад и фонтан у входа в наше здание потускнели под дождем. Небо висело, как свинцовая пластина. Фонари, как гаснущие спички, едва желтели во влажном воздухе. Я был без зонтика и даже без капюшона, так что бросился бежать. Перепрыгивал через лужи, огибал потоки воды и наконец выбежал на улицу. Дождевой поток тек вниз по тротуару неудержимо, как кровь из отворенной вены. Уже промокший до костей, я бежал по мрачным безлюдным улицам, а вода ревела подо мной в канализационных стоках. Казалось, город погружается в черный океан. Я добежал до ворот особняка Марины и Германа за десять минут – и к этому времени промок до нитки. На горизонте день догорал серым, в мраморных разводах, закатом. На углу переулка вдруг что-то с треском обвалилось. Я испуганно оглянулся. Никого – только дождь лупил по лужам пулеметными очередями.
Я протиснулся в калитку. Молнии освещали путь к дому. Херувимы над фонтаном у входа приветствовали меня. Стуча зубами, я добрался наконец до кухонной двери. Она оказалась открытой. Я вошел. Тьма была там непроглядная. Я вспомнил, что Герман говорил – в доме нет электричества.
До этой минуты я и не подумал ни разу, что вообще-то пришел без приглашения. Вот уже второй раз я лезу в этот дом в темноте и без малейшей причины. Подумал даже уйти, но буря разошлась к этому времени так, что было не выйти. Вздохнув, я стал растирать руки, которых почти не чувствовал от холода. Ледяная одежда липла к телу. Кашель сотрясал меня так, что стучало в висках. «Полцарства за махровое полотенце», – подумал я и позвал:
– Марина, ты здесь?
Только эхо отвечало мне из темных коридоров. Темнота стояла вокруг, как толпа молчаливых теней. Только молнии освещали сквозь окна кухню, словно вспышки фотокамеры.
– Марина? – настырно продолжал я. – Где ты? Это Оскар…
Я несмело прошел внутрь. Промокшие ботинки хлюпали при ходьбе. Столовая, где мы вчера ели, стояла пустой. Стол не накрыт. Стулья пустуют.
– Марина? Герман?
Ответа не было. На столике у стены я разглядел подсвечник и коробку спичек. Руки закоченели так, что только с пятой попытки удалось зажечь спичку.
Я поднял над собой мерцающий слабый свет. Комната призрачно вырисовалась передо мной, стал виден вход в коридор, где вчера я последний раз видел Марину и ее отца. Оказалось, он ведет в другой большой зал, также с большой хрустальной люстрой под потолком, таинственно блеснувшей наверху, как большой бриллиант. Тени скользили по стенам, бросаясь в углы, когда молния сверкала в окна. Старая мебель спала мертвым сном, укрытая белыми простынями. Из этой залы вела вниз мраморная лестница. Чувствуя себя взломщиком, я почти решился сойти вниз, когда заметил над верхней ступенькой два желтых глаза и услышал мяуканье. Кафка. Я с облегчением вздохнул. Кот исчез в потемках. Я растерянно оглянулся. Увидел только цепочку собственных мокрых следов на пыльном полу.
– Кто здесь? Марина? – звал я снова и снова, и никто мне не отвечал.
Я представил себе этот зал в праздничном убранстве несколько десятилетий назад. Оркестр, танцующие пары. А теперь он больше напоминает затонувший корабль под толщей воды.
На стенах было много картин. Все – портреты. И все – одной и той же женщины. Я узнал ее. Та самая, что смотрела на меня с портрета в первый вечер, когда я нечаянно забрел в дом. Великолепное исполнение портретов, магия линии и краски поразили меня почти сверхчеловеческим совершенством, и я спросил себя: кто же автор портретов? Было очевидно, что он один, что все портреты – одной кисти. Дама, казалось, смотрит на меня сразу со всех сторон, и сходство ее с Мариной так и бросалось в глаза. Того же рисунка губы на бледном, почти прозрачном лице. Та же стать, та же фарфоровая стройная хрупкость. Тот же пепельный оттенок серых глаз, таких бездонных, таких грустных. Тут кто-то коснулся моей ноги. Кафка терся о мои мокрые ботинки. Я нагнулся, приласкал его, погладил серебристую шерстку.
– Ну и где наша Марина? Где твоя хозяйка?
Ответом было меланхолическое мурлыканье. Дом очевидно был пуст. По крыше барабанил дождь. Тонны воды падали и падали с неба. Я старался представить себе ту невообразимую причину, которая заставила Марину и Германа покинуть дом в такую погоду. В любом случае меня это не касалось. Я еще раз погладил Кафку и решил уйти раньше, чем они вернутся.
– Один из нас здесь лишний, – шепнул я Кафке. – Догадываешься, кто? Да, это я.
Вдруг шерсть у кота встала дыбом. Я ощутил, как он весь напрягся под моей рукой, в панике пронзительно мяукнув. Что могло до такой степени напугать животное? И вдруг я понял: запах. В комнате разлился тот самый гнилостный смрад, который был и в оранжерее. Меня затошнило.
Я поднял взгляд. За окном колыхался дождь. Его завеса едва позволяла разглядеть ангелов в скульптурной группе над фонтаном. Инстинкт громко говорил мне, что здесь что-то не так и что дело плохо. Среди фигур одна была лишней. Я прижался лицом к окну. Одна из скульптур двигалась – поворачивалась. Я окаменел. Черт лица не было видно – только черная фигура в длинной одежде. И я ее уже где-то видел. Прошли несколько мгновений, показавшихся мне целой вечностью, фигура исчезла во мраке, а я смог пошевелиться. При следующей вспышке молнии фонтан выглядел как всегда. Запах тоже исчез.
Я не придумал ничего лучшего, как сесть и ждать Германа с Мариной. Выйти из дому я просто не мог себя заставить. Буря не утихала. Я упал в зачехленное кресло. Постепенно полумрак, монотонный звук дождя и изнеможение вогнали меня в сон. Разбудил меня скрежет ключа, поворачиваемого в замке, скрип дверей и шаги. Сердце остановилось, потом бешено застучало. В коридоре послышались шаги, показалось пятно света от свечи. Кафка ринулся навстречу Марине и Герману, входившим в зал. Марина остановила на мне холодный взгляд.
– Что случилось? Почему ты здесь, Оскар?
Я забормотал что-то бессмысленное. Герман же ласково улыбнулся и вдруг, присмотревшись ко мне, воскликнул:
– Боже мой, Оскар, да вы насквозь промокли! Марина, принеси-ка полотенца… Идите сюда, Оскар, зажжем огонь, как без огня в такую ночь, ну и погодка…
Я устроился у камина и потягивал из чашки что-то вкусное и горячее, принесенное Мариной. Мямля и спотыкаясь, я все же сумел рассказать о том, как оказался в их доме – не упоминая о черном силуэте, который видел из окна, волне зловония и реакции кота. Герман очень благосклонно принял все мои объяснения. Казалось, он не только не против моего вторжения, а даже приветствует его. Марина – наоборот. Если бы взгляды сжигали, от меня осталась бы лишь кучка пепла. Я всерьез начал опасаться, как бы моя привычка без приглашения являться в их дом не повредила нашей начавшейся было дружбе. За те полчаса, что мы сидели у огня, она и рта не раскрыла. Когда же Герман пожелал мне спокойной ночи и ушел, я приготовился к выволочке и разрыву отношений.
«Вот оно, – думал я, – начинается. Ну, наноси последний удар». – Марина саркастически улыбалась.
– Ты похож на барашка в предобморочном состоянии, – сказала она мне.
– Спасибо. – Я благодарил искренне, поскольку ожидал куда худшего.
– Так ты расскажешь наконец, какого черта сюда притащился?
Глаза ее ярко блестели, отражая огонь камина. Я допил горячий напиток и опустил взгляд.
– Ну, по правде сказать… видишь ли…
Вид у меня был наверняка жалкий. Настолько, что Марина вдруг встала, положила мне руку на плечо и потребовала:
– Смотри в глаза.
Я повиновался. Она вглядывалась в мое лицо сочувственно, по-доброму.
– Я не сержусь, понимаешь? – промолвила она наконец. – Просто удивилась и растерялась, увидев тебя здесь так неожиданно. По понедельникам мы с Германом всегда ходим к его врачу в больницу Святого Павла, вот почему ты никого не застал. Понедельник у нас не для приема гостей.
Мне стало стыдно.
– Это больше не повторится, – пообещал я.
Очень хотелось обсудить с ней жуткий черный силуэт, который я видел у фонтана, но тут она вдруг рассмеялась и, наклонившись, поцеловала меня в щеку. Этого касания ее губ было достаточно, чтобы моя одежда разом высохла и едва ли не вспыхнула. Ни единого слова я не смог бы произнести в тот момент, не то что обсуждать призраков. Марина заметила мое смущение.
– Что с тобой? – спросила она меня.
– Ничего. – Я с трудом отрицательно покачал головой.
Она подняла бровь, как бы усомнившись, но ничего больше не сказала.
– Может, еще немного бульона? – спросила она, поднимаясь на ноги.
– Спасибо.
Марина ушла с чашкой на кухню за новой порцией, я же остался у огня, зачарованно рассматривая даму на портретах. Вернувшись, Марина проследила за моим взглядом.
– Эта дама с портретов… – хотел спросить я.
– Это моя мама, – прервала меня Марина.
Я почувствовал, что мы вступаем на неверную почву.
– Знаешь… Это поразительные портреты, никогда не видел ничего подобного. Словно художник смог сделать моментальный снимок души.
Марина молча кивнула.
– Я никогда не видел ничего кисти этого художника, а ведь это наверняка очень известный мастер, – настойчиво выспрашивал я у нее.
Марина долго не прерывала молчания.
– Не видел и не увидишь. Этот мастер уже шестнадцать лет ничего не пишет. Эта серия портретов – его последняя работа.
– Он должен был очень хорошо знать модель, то есть твою маму, чтобы так ее написать.
Марина задумчиво смотрела мне в лицо, и этот ее долгий взгляд точно повторял взгляд, запечатленный на портретах.
– Он знал ее лучше всех людей на земле, – наконец сказала она. – Он даже женился на ней.

8

Той ночью у камина Марина рассказала мне историю Германа и его особняка в Сарья.
Герман Блау родился в процветающей каталонской семье, знатной, богатой и культурной. Всего было в достатке у рода Блау – и ложа в театре Лисео, и фабрики близ Сегре, и широкая известность, порой и скандальная. Так, относительно Германа шли слухи, что его матушка, Диана, родила его не от главы рода Блау, а от одного колоритного персонажа по имени Ким Сальват – вольнодумца, живописца и профессионального развратника. Он очаровывал, развращал и подвергал позору лучшие семейства того времени, а потом им же продавал по астрономическим ценам портреты, на которых были запечатлены для вечности испорченные им женщины. Как бы то ни было, в Германе никогда не находили ни одной черты, роднящей его с семейством Блау – ни физической, ни душевной. Единственное, к чему он проявлял интерес, были живопись и рисунок, что сразу же возбудило во всех самые черные подозрения. Особенно в его законном отце.
Когда Герману исполнилось шестнадцать, семья, в лице ее главы, объявила ему, что не потерпит более нечестивой склонности к свободным искусствам, которые суть не что иное, как ничегонеделание. Вместо того чтобы тратить время, «учась на художника», юноша должен был пойти работать на фабрику отца, или же в армию, или куда-нибудь еще в такое место, где его характер окрепнет, а убеждения сформируются должным, то есть полезным образом. Герман предпочел бежать из дому, куда его, впрочем, через сутки вернула жандармерия.
Глава рода, чьи надежды были так безжалостно растоптаны его первенцем, перенес свое внимание на второго по старшинству сына, Гаспара, который усердно изучал семейный текстильный бизнес и просто молился на семейные традиции. Опасаясь за будущее членов своего рода, старый Блау выделил Герману особнячок в Сарья, к тому времени уже много лет полузаброшенный. «Ты нас, конечно, опозорил, – сказал старик, – но я не для того всю жизнь работал как вол, чтобы люди злословили – дескать, потомок Блау побирается на улицах». Особняк был в свое время и красив, и знаменит, и посещаем самыми знатными людьми города, но с тех пор никто не поддерживал в нем порядок. Вокруг него словно бы витало проклятие. Говорили, между прочим, что любовные встречи Дианы и вольнодумца Сальвата происходили именно там. Теперь, по иронии судьбы, особняк отошел Герману. И тогда же Герман, при тайной поддержке матери, пошел в ученики прямо к этому самому Сальвату. При их первой встрече тот пристально посмотрел юноше в глаза и веско произнес следующие слова:
– Первое. Я не твой отец и знаю твою мать только с виду. Второе. Жизнь художника связана с риском, неустроенностью и почти всегда с нищетой. Эту жизнь не мы выбираем: наоборот, она выбирает нас для себя. Если ты сомневаешься хотя бы в одном из двух данных пунктов, лучше ступай прочь, дверь позади тебя.
Герман остался.
Годы учения у Кима Сальвата стали для молодого художника прорывом в другой мир. Он впервые видел, что в него кто-то верит, понял, что у него есть талант, что он значим сам по себе, а не только как отпрыск рода Блау. Он почувствовал себя другим человеком. За шесть месяцев он научился большему, чем за всю предыдущую жизнь.
Сальват оказался человеком экстравагантным, щедрым и очень изысканным, знатоком и любителем наслаждений жизни. Работал он только по ночам и, невзирая на внешность (больше всего он походил на медведя), был и в самом деле настоящим сердцеедом, чья власть над женскими сердцами была едва ли не большей, чем его талант живописца.
Красотки, от вида которых останавливалось сердце, и дамы из высшего общества так и ломились в студию Сальвата, желая заказать свой портрет и, как подозревал Герман, желая чего-то еще. Сальват был тонким знатоком вин, поэзии, старых европейских городов и акробатической техники камасутры, которую вывез из Бомбея. Все сорок шесть лет своей жизни он прожил с бешеной интенсивностью, говоря, что люди в глубине души полагают себя бессмертными и что это самое пагубное из их заблуждений. Он смеялся над жизнью, смеялся и над смертью; над человеческим он смеялся так же громко, как над божественным. Он был блестящим кулинаром, на уровне шеф-поваров ресторанов, превозносимых Мишленом, впрочем, у всех них он обедал и чему-нибудь учился. За время, проведенное рядом с Сальватом, Герман стал не только его лучшим учеником, но и лучшим другом. Герман всегда помнил, что полнотой своей жизни, человеческой и артистической, он обязан Киму Сальвату.
Сальвату как художнику было дано то, что дается немногим – ощущение света. Он говаривал, что свет капризен, как прима-балерина, которая знает о своем могуществе и вертит всеми в театре как хочет. На его же полотнах свет был ему покорен, танцевал строго под музыку, и в результате картины Сальвата становились чудом, открывающим душе двери в небо. По крайней мере, именно в таких восторженных выражениях их описывали каталоги выставок.
– Писать надо не кистью, а светом, – утверждал Сальват. – Сначала изучи световой алфавит; потом световую грамматику. И только потом, быть может, ты найдешь собственную манеру с ним управляться, собственную магию.
Именно Ким Сальват расширил для юноши границы мира, потому что брал его в свои многочисленные поездки. Вена, Берлин, Рим… Герман быстро понял, что Сальват не только хороший живописец, но и прекрасный делец, умело продающий свои полотна. Секрет его успеха был скорее во втором, чем в первом.
– Из тысячи людей, покупающих произведение искусства, едва ли один имеет хотя бы отдаленное представление о том, что он покупает, – объяснял Сальват с тонкой улыбкой. – Все остальные покупают не произведение, а имя знаменитого художника, покупают его славу, миф о нем. Наш бизнес решительно ничем не отличается от искусства продать человеку пилюли от кашля, средство от облысения или любовное зелье, Герман. Разница только в цене.
Этот великодушный и щедрый человек прекратил свое существование в 1938-м, шестнадцатого июля. Шептались, что художника погубили излишества. Герман же был уверен, что его сломили ужасы начавшейся войны, отрицавшие его жизнелюбивую философию, подорвавшие его волю к жизни и наслаждению.
– Я мог бы писать еще тысячу лет, – бормотал Сальват на смертном ложе, – и так и не изменить их невежества, их скотства ни на йоту. Люди безнадежны, Герман. Красота – что мое дыхание против ветра, который ломится сейчас в окно, мой мальчик, и называется реальностью. Красота не нужна им, они не находят в ней пользы…
На похоронах его оплакивали толпы любовниц, кредиторов и полузнакомых людей, которым он когда-то совершенно бескорыстно помог и сразу о том забыл. У его гроба всем вдруг стало ясно, что погас какой-то свет и теперь предстоит жить во мгле, пустоте, одиночестве.
Сальват оставил Герману очень небольшую сумму денег и свою студию, поручив как душеприказчику распределить остальное между друзьями и любовницами. Распределять было особо нечего, так как художник проживал больше, чем зарабатывал, и всегда имел долги. При оглашении завещания нотариус передал Герману письмо от Сальвата, которое тот написал ему, зная о своей скорой кончине. Письмо, которое он должен был прочитать после его смерти.
Тихо плача, потерянный и ничего не понимающий от горя, Герман всю ночь бродил по городу. Рассвет застал его у моря. Там, на волнорезе, под первыми лучами солнца, он прочитал последние слова, сказанные ему Кимом Сальватом.

«Дорогой Герман! 
При жизни я тебе этого не смог сказать. Все ждал подходящего момента. Теперь ждать уже нет времени. 
Вот то, что ты должен был от меня услышать. Я за всю жизнь не видел художника с таким великим талантом, как у тебя, Герман. Ты и сам этого пока не понимаешь, не знаешь сокровища, что носишь внутри, но оно у тебя есть; мое же единственное достижение в искусстве – это то, что я его разглядел. Я изучал тебя – и понял больше, чем ты сам себя понимаешь. Теперь тебе нужен настоящий учитель, тот, которого заслуживает твой дар, кто-то, кто даст тебе больше, чем жалкое ученичество у меня. Ты повелеваешь светом, Герман, а мы все только прислуживаем тебе. Никогда этого не забывай. 
Ну вот, отныне твой бывший учитель становится твоим учеником и лучшим другом. Навсегда. 
Сальват». 

Через неделю Герман, страдая в Барселоне от невыносимых воспоминаний, уехал в Париж, где быстро нашел место преподавателя в школе рисунка и живописи, и десять лет не возвращался домой.
В Париже Герман стал довольно известным портретистом и на всю жизнь приобрел страсть к опере. Его полотна уже неплохо продавались, и один галерист, знавший его еще во времена Сальвата, решился устроить ему выставку. Жил он небогато, но вполне достойно на заработок преподавателя и гонорары. С помощью некоторой экономии и ректора своей школы, у которого родни было полгорода, он весь сезон держал себе кресло в ложе Парижской оперы. Без излишеств – шестой ряд амфитеатра слева. Сцену он при этом видел лишь на две трети, зато музыку слышал в полном объеме, музыку ликующую и всепобеждающую, музыку, которая знать ничего не знает о ценах на ложу в Парижской опере.
Там он ее и увидел в первый раз. Она напоминала женскую фигуру с полотен Сальвата, но даже ее красота была ничтожна в сравнении с ее голосом. Звали ее Кирстен Ауэрманн. Ей было девятнадцать, и ей пророчили большое будущее в мире музыки. В тот вечер после представления был банкет, и Герман присутствовал как музыкальный критик газеты «Монд». Когда его представляли, он пожал ее руку и застыл, словно, пораженный громом.
– Для критика вы как-то молчаливы, – пошутила Кирстен. – А что у вас за акцент?
В этот момент Герман решил, что он женится на этой девушке, даже если весь мир будет против, даже если придется положить на это всю жизнь. Он лихорадочно вспоминал, как действовал в таких случаях обольстительнейший Сальват, но без пользы: Сальват был неподражаем. Так началась долгая шестилетняя любовная игра в кошки-мышки, благополучно закончившаяся в маленькой нормандской церкви в конце лета сорок шестого года. Призрак войны еще витал над этими местами, как смрад плохо зарытых могил.
Кирстен и Герман вскоре поселились в Барселоне, в Сарья. Особняк за время отсутствия хозяина превратился в фантастический гибрид музея и мавзолея. Но три недели чистки и мытья, а главное – присутствие Кирстен, несущей с собою свет и радость, сделали это здание настоящим домом.
И для этого дома началась эпоха нового, невиданного прежде процветания. Герман писал без устали, сам не понимая, откуда у него берется эта неиссякаемая энергия. Его работы ценились все выше, их стремились приобрести во все более высоких кругах общества, и скоро «иметь хоть одного Блау» стало повсеместным требованием хорошего вкуса. Отец Германа тут же объявил, что он всегда гордился талантом сына и верил в его успех. «У семьи Блау таланты в крови, а он – настоящий Блау» и «это лучший сын на свете, я им безмерно горжусь» стали его самыми повторяемыми в обществе фразами. Он так усердно их твердил, что и сам наконец поверил в то, что говорил. Те галеристы и владельцы выставочных залов, которые раньше не хотели знать Германа, нынче заискивали перед ним. Но посреди всей этой ярмарки тщеславия и ханжества Герман ни на минуту не забывал того, чему его учил Сальват.
Музыкальная карьера Кирстен была еще успешнее. Она стала ведущей певицей того поколения, что обессмертило классический репертуар в записях на усовершенствованные виниловые пластинки, с частотой вращения семьдесят восемь оборотов в минуту. Это были годы безмятежного счастья на вилле в Сарья. Все мечты сбывались, и на небе будущего не было ни облачка.
На дурноту и обмороки, которым была подвержена Кирстен, никто не обращал особенного внимания до тех пор, пока не стало слишком поздно. Они легко объяснялись усталостью певицы, ведущей напряженную творческую жизнь с гастрольными поездками, ответственными записями, непрерывным трудом. Наконец настал день, когда ее жизнь полностью изменилась после визита к доктору Кабрилсу. Он сообщил ей две новости. Первая – она беременна. Вторая – у нее неизлечимая болезнь крови, которая неотвратимо убивает ее. Остался год, много – два.
В тот же день, выйдя от доктора, Кирстен заказала на Виа Аууста, в швейцарском магазине, золотые часы с надписью в подарок Герману.

Герману, 
Повелителю света 
К.А. 
19–1–1964

И эти часы начали отсчитывать время, которое им осталось вместе провести на земле.
Кирстен бросила сцену. Пышное прощание состоялось в барселонском театре «Лисео» на опере Делиба «Лакме» – Кирстен очень любила Делиба. Потом говорили, что никто и никогда не слышал звуков, подобных ее божественному голосу в тот вечер. За месяцы беременности, которые Кирстен провела с мужем, он написал серию ее портретов, каждый из которых был лучше предыдущего. Он никогда не выставлял их на продажу.
26 сентября 64-го года в доме в Сарья родилась девочка со светлыми волосами и пепельно-серыми, как у матери, глазами. Ее назвали Мариной. Она точно сохранила стать, лицо и лучезарность своей матери. Спустя полгода Кирстен Ауэрманн умерла. В той самой комнате, где родила свою дочь и где была много лет так счастлива с Германом. Он держал в руках дрожащую, бледную руку умирающей жены. Рука эта была уже совсем холодна, когда на рассвете Кирстен вздохнула в последний раз.
Через месяц после похорон Герман поднялся в свою студию на верхнем этаже дома. Маленькая Марина играла на полу у его ног. Он взял в руки кисть и поднес было ее к полотну – но не смог коснуться его, глаза ослепли от слез, кисть выпала из ослабевших пальцев. Герман Блау больше никогда не вернулся к живописи. Свет погас.

9

В ту осень мои визиты в дом Германа и Марины стали ежедневными. На занятиях я грезил наяву, нетерпеливо ожидая момента, когда можно будет наконец улизнуть из интерната в заветный тихий переулок. Там меня каждый день (кроме понедельников, когда Герман в сопровождении Марины ходил в больницу) ждали новые друзья. Мы вместе пили кофе и болтали в уютном сумраке комнат их особняка. Герман решил научить меня играть в шахматы, но его уроки не помогали мне, и Марина обычно ставила мне шах и мат через пять минут игры; я, однако, все не терял надежды.
Так незаметно для меня самого жизнь Марины и Германа стала и моей жизнью. Моими стали воспоминания, витавшие в сумраке дома, да и сам дом тоже. Я понял, что Марина не ходит в школу, чтобы никогда не оставлять одного больного отца. Герман, по ее словам, уже научил ее читать, писать и думать.
– Кому нужны арифметики, геометрии и тригонометрии этого мира, если человек так и не научился думать сам? – оправдывалась Марина. – А вот думать-то как раз ни в одной школе не учат. В программах этого нет.
Герман открыл Марине мир живописи и прочего искусства, обучил истории и началам наук. Огромная библиотека их дома стала ее вселенной. Каждая книга открывала дверь все в новые и новые миры, вела к новым идеям. Однажды погожим октябрьским вечером мы с Мариной сидели на подоконнике верхнего этажа в их доме и любовались далекими огнями Тибидабо. Марина призналась мне, что мечтает стать писательницей. У нее был целый портфель рукописей сказок, историй, рассказов, которые она, как оказалось, писала с девяти лет. Я попросил почитать – она взглянула на меня как на сумасшедшего и наотрез отказалась. «Это, должно быть, как с шахматами, – робко подумал я. – Пройдет время, освоюсь».
Я часто наблюдал Германа и Марину вдвоем, когда они чувствовали себя свободно – читая, перешучиваясь над шахматной доской голова к голове. Их связывало что-то очень прочное, они были в их собственном волшебном мире, куда не было доступа простым смертным, и порой я боялся разрушить чары своим присутствием. Возвращаясь в интернат, я чувствовал себя счастливейшим человеком в городе, потому что был допущен к границам их зачарованного мира.
Не задаваясь вопросом о причинах, я хранил нашу дружбу в тайне. Жил, не говоря о них ни слова никому, даже верному Джи-Эф. За несколько недель Марина и Герман стали моим секретным убежищем, моим тайным и, сказать по правде, единственным миром, в котором я был согласен жить. Припоминаю один случай: Герман рано ушел отдыхать, простившись с нами с той утонченной учтивостью, которую люди забыли в первой половине двадцатого века. Я остался наедине с Мариной в портретной галерее. Загадочно улыбнувшись, она призналась, что пишет обо мне. Работает надо мной, как она выразилась. Меня чуть не парализовало от страха.
– Надо мной? В каком смысле?
– Ну, не в том смысле, чтоб зависать над твоей головой…
– До такой степени простодушия я еще не дошел…
– Я имею в виду, что пишу о тебе. Создаю образ.
Марина, кажется, наслаждалась тем, как нервно я отреагировал.
– А что? – вызывающе спросила она. – Ты не считаешь себя достойным объектом внимания? Так низко себя ставишь?
На этот вопрос у меня ответа не было. И я решил перехватить инициативу, вспомнив уроки Германа по шахматной тактике: когда противник неожиданно берет тебя за нежное место, презри боль и с воплем кидайся в контратаку.
– Что ж, – заявил я, – у тебя только один выход: познакомить меня с текстом.
Марина задумчиво выгнула бровь.
– Знать, что пишут обо мне – мое несомненное право, – настаивал я.
– Тебе не понравится.
– Как знать.
– Я это обдумаю.
– Я подожду.

Холод рухнул на Барселону в своем обычном стиле, а именно, как метеоритная атака. За несколько часов столбики всех термометров города уткнулись в ноль, съежившись, как продрогшие зверьки. Из шкафов на смену легким габардиновым плащам стройными рядами выдвинулись тысячи толстых зимних пальто. Серое небо стального оттенка отлично гармонировало с ветром, кусающим щеки и уши. Герман и Марина удивили меня, неожиданно подарив шерстяную шапочку, с виду стоившую очень дорого.
– Надевайте, друг мой Оскар, – увещевал меня Герман. – Мысль – самое дорогое на свете, а носитель мысли – мозг, так что защищайте голову от простуды.
В середине ноября Марина сказала, что они с Германом должны съездить в Мадрид на неделю. Германа обещал принять один очень выдающийся врач из Ла-Паса, который разработал новейшую методику лечения его болезни, в Европе пока неизвестную.
– Говорят, он просто чудеса творит… – неуверенно сказала Марина.
Мысль о том, что придется провести без них целую неделю, легла на душу не то что камнем – могильной плитой. Напрасно я пытался скрыть огорчение. Марина видела меня насквозь. Она накрыла своей ладонью мою.
– Да ладно, это же всего одна неделя. Мы скоро вернемся и снова будем вместе.
Я кивнул, не находя утешения.
– Мы с Германом подумали, не присмотришь ли ты в это время за Кафкой, ну и вообще за домом… – осторожно сказала Марина.
– Господи, разумеется. Все что угодно.
Она расцвела улыбкой, потом пробормотала:
– Вот бы этот доктор на самом деле помог.
Марина подняла на меня глаза, и в их долгом взгляде, в их тихом пепельно-сером сиянии я прочел такую печаль, что совсем растерялся.
– Да, хорошо бы это помогло.
Поезд на Мадрид уходил с Французского вокзала в девять утра. Я сбежал из интерната на рассвете. На все свои отложенные деньги нанял такси, чтобы отвезти Германа и Марину на вокзал. Утро того ноябрьского понедельника было сине-сумеречным, только на востоке горела янтарная полоска зари. Мы ехали молча. Счетчик старого «Фиата» щелкал, как метроном.
– Оскар, друг мой… вы не должны были так тратиться на нас, – тихо выговаривал мне Герман.
– Да какие там траты, – отнекивался я, – не замерзать же насмерть на этом ветру, правда?
На вокзале Герман устроился за столиком кафе, пока мы с Мариной покупали билеты. Перед отходом поезда Герман вдруг обнял меня так порывисто и сильно, что я едва не разрыдался. Он быстро скрылся в вагоне, давая мне возможность проститься с Мариной наедине. Мы искоса поглядывали друг на друга и молчали.
– Ну что ж… – промямлил я наконец.
– Не забывай греть молоко, ты же знаешь…
– Да, Кафка ненавидит холодное, особенно после массовых убийств. Этот кот вообще большой аристократ.
Механический голос попросил провожающих освободить вагоны. Марина вздохнула.
– Герман так тобой гордится.
– Не понимаю, чем я заслужил.
– Боюсь, мы тебя недооценивали.
– Ерунда какая. Ну, тебе пора.
Неожиданно Марина наклонилась и коснулась своими губами моих – а в следующий миг была уже внутри вагона. Я остался на перроне, глядя, как поезд исчезает в клубах пара, и, только когда полностью затих его шум, пошел назад, думая, что не рассказал Марине о видении у фонтана, так испугавшем меня в ту бурную ночь, да и сам охотно позволил себе его забыть, легко убедил себя, что это была только игра воображения. Я как раз входил в большой световой зал, когда маленький носильщик торопливо подбежал ко мне, суя в руки какую-то бумагу.
– Вот… это мне передали для вас. – Он протянул желтый конверт.
– Это какая-то ошибка…
– Нет-нет, сеньора указала точно на вас, и велела передать в руки.
– Какая сеньора?
Носильщик показал на вход со стороны проспекта Колумба. Никого там не было – только легкий туман. Носильщик пожал плечами и ушел.
Озадаченный, я тем не менее поспешил выйти из здания вокзала, и вовремя: успел увидеть ее. Та самая дама в черном, которую мы встретили на кладбище в Сарья. Она поднималась в коляску конного экипажа старинного вида. Обернулась и посмотрела мне прямо в лицо сквозь темно-серую вуаль шляпки, как сквозь паутину. Потом быстро скрылась за дверцей экипажа, и кучер, закутанный с головы до ног во что-то серое, стегнул лошадей. Коляска двинулась в сторону Рамблы, затерялась в транспортном потоке на проспекте и наконец исчезла из виду.
Я стоял, не зная, что и думать, пока не вспомнил о конверте, переданном мне носильщиком. Вскрыл его. Внутри была старая открытка с еле читаемым адресом:

Михаил Колвеник 
Ул. Принцессы, 33, 4-о, 2-а. 

Я перевернул открытку. На ней была изображена та же черная бабочка, которую мы видели в старой оранжерее и на безымянной могильной плите.

10

По пути на улицу Принцессы я обнаружил, что голоден, и заскочил съесть пирожок в булочную возле базилики Санта-Мария-дель-Мар. Сладкий запах свежей сдобы чудесно гармонировал с колокольным звоном. Улица Принцессы оказалась узким мрачным ущельем, идущим почти через весь центр старого города. Я шел по ней мимо маленьких дворцов и зданий, казавшихся более старыми, чем сам город. Номер 33 едва читался, полустертый, на одном из фасадов. Я вошел в вестибюль, гулкий и тихий, как внутренний двор старого монастыря. На стене, облицованной кое-где побитыми изразцами, висели рядами проржавевшие почтовые ящики. Я тщетно искал на них имя Михаила Колвеника, когда в тишине услышал у себя за спиной чье-то тяжелое дыхание. Испуганный, я быстро обернулся: действительно, в будке привратника сидела очень старая женщина во вдовьем наряде. Она казалась фигурой из воска. Когда солнечный луч коснулся ее лица, я увидел ее глаза, белые, как у мраморной статуи. Старуха была слепой.
– Кого вы ищете?
– Михаила Колвеника, сеньора.
Белые пустые глаза бесстрастно моргнули. Старуха отрицательно качнула головой.
– Но, сеньора, мне дали именно этот адрес, – наставал я, – Михаил Колвеник, номер четыре, вторая квартира…
Старуха снова покачала головой и застыла в неподвижности. Я заметил, что по столу привратницы что-то быстро скользнуло. Это был черный паук. Когда он перебегал по морщинистым рукам старухи, она осталась так же безучастна, все так же глядя в никуда белыми глазами. Я бесшумно скользнул к лестнице и двинулся вверх.
Там никто не прибирался и не менял лампочки по меньшей мере лет тридцать. Ступени были выбиты посередине настолько, что нога порой соскальзывала. Лестничные клетки тонули во тьме и тишине. Откуда-то сверху слабо пробивался пыльный свет. На чердаке вспорхнули спугнутые мною голуби. Дверь нужной мне квартиры была солидной, массивной, цельного дерева с резьбой, а ручка – как в железнодорожном вагоне. Я позвонил и прислушался – звук раздавался где-то в глубине квартиры. Прошло несколько минут. Я позвонил снова. Еще две минуты подождал. Это походило на попытки дозвониться в могилу. Я был в одном из сотен заброшенных зданий-призраков, которые портят исторический центр Барселоны.
Вдруг скользнула вверх крышка смотрового глазка, лучик света прорезал полумрак лестничной клетки. Старческий скрипучий голос, голос человека, который месяцами не раскрывал рта, произнес:
– Кто там?
– Сеньор Колвеник? – спросил я. – Вы Михаил Колвеник? Можно мне с вами поговорить?
Задвижка глазка тут же со щелчком закрылась. Молчание. Я уже собрался звонить снова, как дверь открылась.
В дверном проеме резко вырисовывался силуэт человека. Голос, похожий на карканье грифа, доносился как бы издали.
– Чего тебе, сынок?
– Вы сеньор Колвеник?
– Нет, – отрезал он. – Мое имя Сентис. Бенджамин Сентис.
– Простите, сеньор Сентис, но мне дали этот адрес…
Я протянул ему открытку, которую мне передал носильщик на вокзале. Человек в дверях, чьего лица я так и не смог увидеть против света, протянул руку, взял ее и молча изучал, довольно долго, затем вернул мне.
– Михаил Колвеник здесь уже много лет как не живет.
– Вы его знаете? – спросил я. – Не поможете ли его найти?
Снова долгое молчание.
– Проходи, – наконец сказал Сентис.

Бенджамин Сентис оказался массивным человеком, обернутым в огромный фланелевый халат цвета красного вина. Во рту он сжимал погасшую трубку, лицо украшали усы с заостренными кончиками, как у Жюля Верна. Из окон были видны крыши старых кварталов, словно квартира плыла в воздухе над Барселоной, ориентируясь на башни собора и гору Монжуик. Стены были пусты. На пианино собрался толстый слой пыли, на полу громоздились коробки, набитые газетами с давно забытыми названиями. Здесь ничто не говорило о времени, в котором мы жили. Бенджамин Сентис предпочел для себя плюсквамперфект.
Мы устроились в комнате с дверью, открытой на балкон. Сентис снова внимательно изучал открытку.
– Зачем вам Колвеник? – спросил он.
Я решил рассказать ему все по порядку – от нашего похода на кладбище до странного явления дамы в черном на Французском вокзале. Сентис слушал меня не шевелясь, с остановившимся взглядом, совершенно бесстрастно. Чем дальше я рассказывал, тем более мучительным становилось это отчужденное молчание. Наконец Сентис перевел на меня взгляд. Это был взгляд волка – долгий, холодный, пронзительный.
– Михаил Колвеник жил здесь в течение четырех лет после приезда в Барселону, – сказал он наконец. – Тут даже остались где-то его книги. Но это все, что здесь от него осталось.
– А у вас нет его нынешнего адреса? Где мне его искать?
Сентис хохотнул.
– В аду.
Я молча смотрел на него, не понимая.
– Михаил Колвеник умер в 1948 году.

Как мне в то утро объяснил Бенджамин Сентис, Михаил Колвеник появился в Барселоне в конце 1919-го. Ему тогда было чуть больше двадцати, родился он в Праге, но бежал из тех мест, разоренных войной. Европа лежала в развалинах. Он не говорил ни по-испански, ни по-каталонски, зато легко объяснялся по-французски и по-немецки. В Барселоне, городе непростом и совсем не гостеприимном, у него не было ни друзей, ни знакомых. Денег тоже не было. Первую ночь в городе он провел в каталажке, потому что его застали свалившимся с ног от усталости в подъезде, где было чуть теплее, чем на улице. В каталажке сокамерники, взятые за грабеж со взломом и умышленный поджог, решили его как следует вздуть, убежденные, что страна катится к черту именно из-за таких вот вонючих иностранцев. Три сломанных ребра, внутреннее кровоизлияние и контузия со временем прошли, но слух так до конца и не восстановился. «Нервный шок», как это определяли медики. Не сказать, что начало жизни в Барселоне сулило счастье. Но Колвеник был убежден, что плохое начало принесет хороший конец. И правда – через десять лет Михаил Колвеник стал одним из самых богатых и могущественных людей в городе.
В тюремной больнице он познакомился с молодым врачом, которому суждено было стать его другом на всю жизнь: с англичанином Джоном Шелли. Доктор Шелли немного говорил по-немецки и хорошо знал, каково быть иностранцем и жить среди чужих. С его помощью Колвеник нашел себе место на маленькой фабрике Вело-Граннель, изготовлявшей медицинские протезы и ортопедическую обувь. После Первой мировой, не говоря уж о Марроканской войне, на эти вещи был огромный спрос. Тысячи людей, думавших, что жертвуют собой во имя демократии и свободы, во имя империи и высшей расы, были на всю жизнь изуродованы во имя процветания банкиров и генералов, биржевиков и политиков.
Мастерские фабрики Вело-Граннель были рядом с рынком Борне. Там были витрины с выставленными в них производимыми товарами, и все эти искусственные руки, ноги, глаза живо напоминали посетителю о бренности человеческого тела. С помощью рекомендации владельца фабрики, поднакопив деньжат, Колвеник смог снять комнату на улице Принцессы. Жадно впитывая знания и много читая, он через полгода уже мог объясняться по-каталонски и по-кастильски. Талантливый юноша был быстро замечен на фабрике Вело-Граннель, и вскоре ему там дали довольно заметную должность. Колвеник быстро приобретал познания в медицине – особенно анатомии и хирургии. Никто не удивился, когда он изобрел пневматическое приспособление, дающее механическим протезам рук и ног неслыханную ранее подвижность – оно работало от мускульных импульсов. Новые протезы принесли фабрике огромную прибыль и поставили ее в первые ряды в отрасли. И это было только началом. На рабочем столе Колвеника не иссякали наброски новых изобретений, и вскоре он был уже главным инженером, от которого зависело развитие фабрики.
Как раз в это время изобретательность и талант молодого человека были убедительно доказаны при одном несчастном случае. Сын основателя Вело-Граннель попал в аварию на производстве: гидравлический пресс начисто отрезал ему обе руки, как откусил. Недели и недели Колвеник неустанно работал над новым механизмом из дерева, металла и фарфора в поисках приспособления, которое бы откликалось на малейшие импульсы мускулов предплечья. Он уже тогда использовал феномен электрических токов в мускульной деятельности. Через четыре месяца после несчастного случая жертва имела искусственные руки, которые могли захватывать предметы, зажигать спички и застегивать пуговицы на рубашке. Впечатление было очень сильным: все признали, что Колвеник творит чудеса, превосходящие всякое воображение. Сам он, не любитель публичных восхвалений, просто указывал на то, что положено начало новой технологии, и что она еще себя покажет. Благодарный владелец Вело-Граннель назначил его генеральным директором производства и подарил пакет акций, который автоматически делал Колвеника совладельцем фабрики; другим совладельцем был сын основателя, тот самый, которому Колвеник дал новые руки.
Под руководством Колвеника Вело-Граннель вышла на новый уровень. Расширились рынки сбыта, увеличился ассортимент. Колвеник же предложил новый логотип фирмы: черная бабочка, расправившая крылья, знак, который он так и не захотел истолковать. Он расширял производство, внедрял новые механизмы – искусственные конечности, клапаны, костные ткани и свои все новые и новые изобретения, а им не было конца. Парк развлечений в Тибидабо приобрел набор автоматов, созданных Колвеником в качестве эксперимента и отчасти для забавы. Продукцию Вело-Граннель экспортировали в Европу, Азию и Америку. Личное состояние Колвеника, как и стоимость акций его фабрик, были уже огромными, но он не хотел покидать свое скромное жилье на улице Принцессы – говорил, что не видит смысла. Он был одинок, вел скромную, размеренную жизнь, ничего не хотел менять и прижился в этой квартирке среди своих книг.
Но с появлением новой фигуры на шахматной доске жизни все поменялось. Ева Иринова была звездой Королевского театра, превращавшей все спектакли со своим участием в успешные. Этой молоденькой русской было едва девятнадцать, а ее красота и талант уже успели насмерть поразить толпы поклонников в Париже, Вене и других европейских столицах. Ева путешествовала в сопровождении двух странных персонажей-близнецов, Сергея и Татьяны Глазуновых, которые вели себя как ее опекуны и продюсеры. Поговаривали, что юная дива и Сергей были любовниками, шептались, что сестра-близнец, зловещего вида Татьяна, спала в бутафорском гробу, позаимствованном из запасов Королевского театра, что Сергей – один из убийц русской царской семьи Романовых, что Ева умеет общаться с духами умерших… Какого только вздора не несли неистощимые на выдумку обитатели кулис о прекрасной русской, и все это только добавляло известности Ириновой, которая и без того держала Барселону под своим изящным каблучком.
Слухи о легендарной красавице не обошли и Колвеника. Заинтригованный, он посетил представление, чтобы самому увидеть, вокруг чего люди поднимают столько шума. В тот же вечер Колвеник был побежден ее красотой; отныне после каждого спектакля он буквально устилал розами ее театральную уборную, а через два месяца снял ложу в Королевском театре. Не было ни одного представления с участием Ириновой, чтобы он на нем не присутствовал, пожирая глазами свою богиню. Все это, разумеется, было восхитительной комедией для театралов Барселоны, не пропускавших ни одной детали любовного сюжета. В один прекрасный день Колвеник собрал на совещание штатных адвокатов компании и поставил перед ними задачу провести переговоры с импресарио театра Даниэлем Местресом. Идея была в том, чтобы перекупить долги, в которых погряз старый театральный дом, снять его здание и полностью переоборудовать от подвалов до крыши, сделав в результате лучшим залом Европы. Создать сверхсовременный театральный зал, снабженный самыми новыми техническими средствами, и положить его к ногам обожаемой Евы. Дирекция театра уступила довольно быстро, ибо устоять перед подобной щедростью было невозможно, и новый проект Большого Королевского театра был утвержден. В тот же день Колвеник сделал Еве предложение – на превосходном русском языке. Она его приняла.
После свадьбы новобрачные должны были поселиться возле парка Гуэлль, в доме, о котором можно только мечтать. Колвеник сам сделал первые наброски, которые послал для разработки в знаменитую архитектурную мастерскую Суньера, Балселлса и Баро. Говорили, что подобная сумма не вкладывалась в частный особняк за всю историю барселонской архитектуры – а это что-нибудь да значит. Надо сказать, что далеко не все наблюдатели любовных безумств Колвеника были ими в равной степени очарованы. Так, совладелец Вело-Граннель не одобрял романтических порывов коллеги. Он всерьез опасался, что в стремлении превратить Королевский театр в восьмое чудо света его именитый, но впавший в любовное безумие собрат запустит руку в основные фонды производства. Кстати, он не так уж сильно ошибался. К тому же начали циркулировать неприязненные слухи, спекулирующие на темном происхождении Колвеника, упоминались какие-то его неприемлемые привычки, осуждалось даже само его изобретательство. Большая часть слухов не достигала прессы, разбиваясь о безупречную репутацию фабрики. Деньги не дают счастья, любил повторять Колвеник, но все остальное на них вполне можно купить.
С другой стороны, Сергей и Татьяна, эти мрачные персонажи, вечно крутившиеся вокруг Евы, тоже испугались за свое будущее. В прекрасном новом доме для них не было места. Предугадывая их недовольство, Колвеник предложил им очень щедрые отступные за уход от дел Ириновой; к тому же они должны были покинуть страну. Сергей пришел в ярость, наотрез отказал и поклялся, что Колвеник еще о них услышит.
В то же утро Сергея и Татьяну сразила автоматная очередь из автомобиля на улице Сант-Пау. Ответственность взяла на себя одна из анархистских группировок. Еще неделей позже с трудом выжившие близнецы подписали требуемый от них документ с обещанием освободить Иринову от своего присутствия и больше никогда не появляться рядом с ней. Дата свадьбы Михаила Колвеника и Евы Ириновой была назначена: 24 июня 1935 года. Место тоже – кафедральный собор Барселоны.
Церемония, которую некоторые сравнивали с коронацией Альфонса XIII, пришлась на ослепительно солнечное утро. Все уголки собора, все пространство перед ним были заполнены толпой, жаждущей видеть эту редкую по своей пышной величественности церемонию. Никогда еще Еву Иринову не видели столь пленительной. Новобрачные спустились к карете, которая их ожидала у подножия лестницы собора, под звуки свадебного марша из Вагнера, исполняемого стоявшим тут же оркестром «Лисео». Когда до кареты осталось три метра, из толпы под испуганный визг и крики кто-то вырвался прямо под ноги Колвенику; пытаясь закрыть собой жену, он увидел налитые кровью глаза Сергея Глазунова. Ни один из присутствующих никогда не забыл того, что произошло дальше: Глазунов быстро плеснул что-то в лицо Еве из вынутой им откуда-то склянки, и кислота, дымясь, сожгла вуаль и кожу женщины. Ее вопль, казалось, потряс небеса. Окаменевшие от ужаса свидетели потом не смогли сказать, куда исчез налетчик.
Колвеник упал на колени рядом с любимой, подхватил ее на руки. Черты прекрасного лица, искаженные мукой, растворялись в кислоте, как акварель в воде. По воздуху плыл ужасный запах сожженной кислотой плоти, дивная кожа теперь походила на обугленный пергамент. Только глаз не достала кислота – но в них застыли агония и боль. Колвеник думал спасти кожу, стряхивая с нее кислоту своими руками, но сделал только хуже – он снимал слои сожженной кожи, и кислота проникала все глубже. Когда Ева потеряла сознание, ее лицо уже было страшной черно-красной маской, из которой выступали белые кости.
Обновленный Королевский театр так никогда и не открылся. После трагедии у собора Колвеник привез жену в недостроенный особняк у парка Гуэлль, и Ева Иринова больше ни разу из него не вышла. Кислота не только обезобразила ее лицо, но и сожгла голосовые связки. Говорили, что она объяснялась с окружающими, записывая в блокноте нотные строчки, и почти не выходила из своих комнат.
Тут-то и дали о себе знать финансовые проблемы на Вело-Граннель – и они были серьезней, чем предполагалось. Колвеник жил как загнанный зверь, и все на фабрике это поняли. Он не выходил из дома: шептались, что это из-за какой-то скверной болезни. Начались сбои производства. Выплыли на свет финансовые нарушения, которые Колвеник позволял себе раньше. Слухи, злобные обвинения набирали силу. Колвеник, запертый в доме с его молчаливой любимой, стал черной легендой – зачумленным, прокаженным. Правительство лишило Вело-Граннель лицензии. Юристы изучали дело о банкротстве, которое вскоре распухло до сотен томов и не давало надежды ни на какое завершение.
Колвеник полностью потерял состояние. Особняк его мечты лежал, недостроенный, в развалинах и плесени. Слуги, потерпев три месяца без жалованья, разбрелись – верен Колвенику остался только личный шофер. Вокруг всего этого, само собой, ходили слухи, один страшнее другого. Злобно придумывали истории о чудовищных крысах, которые преследуют в этом доме его запертых там на всю жизнь обитателей.
В декабре сорок восьмого особняк Колвеников был уничтожен чудовищным пожаром. Пламя было видно даже на Матаро, как писал «Эль Бруси». Свидетели утверждали, что небо над Барселоной было кроваво-красным, ветер нес тучи пепла до самого рассвета, а первые дневные лучи осветили скелет архитектурного шедевра, дымившегося еще долго. В вестибюле были обнаружены обугленные тела Колвеника и Евы, соединенные в последнем объятии. Фотография этого страшного зрелища появилась в «Ла Вангуардия» с подписью «Конец нашей эры».
В начале сорок девятого Барселона привычно перешла к иным делам, забыв о Колвенике и Еве Ириновой. Город рос, меняясь на глазах, и тайна Вело-Граннель ушла в его прошлое, где и без нее было довольно легенд и загадок. Там она и осталась – затерянная навсегда.

11

Рассказ Бенджамина Сентиса преследовал меня, как призрак, всю следующую неделю. Я перебирал и перебирал в памяти его детали и пришел к выводу, что каких-то очень важных подробностей не хватает. Каких именно – это другой вопрос. Я с нетерпением ждал возвращения Германа и Марины, терзаемый размышлениями об этой истории.
После уроков я ходил в их особняк – проверить, все ли в порядке. Кафка неизменно поджидал меня у ворот сада, порой гордо выставив напоказ свой очередной охотничий трофей. Я пополнял запасы молока в его мисках, и мы немного болтали, точнее, я говорил, а он слушал. Много раз я был готов поддаться соблазну внимательно осмотреть дом в отсутствие хозяев, но всякий раз удерживался: стоило мне войти, в каждом уголке чувствовалось их присутствие. Я привык сумерничать в этом старом доме в незримом обществе его хозяев: устраивался в зале с картинами и часами и созерцал портреты жены Германа Блау, которые он написал пятнадцать лет назад. В них мне ясно виделась Марина – Марина взрослая, та женщина, в которую она уже начала превращаться. И я спрашивал себя, смогу ли в своей жизни создать нечто столь же ценное, как эти портреты. Или вообще что-нибудь стоящее.
В воскресенье я с утра торчал как штык на Французском вокзале. До прибытия мадридского экспресса оставалось два часа. Я провел их, скитаясь по огромному зданию вокзала, под своды которого стекались, как усталые паломники, поезда и люди. Мне всегда чудилось, что в старых вокзальных зданиях есть какая-то магия и что это последние места на земле, где она остается. Потому что здесь остаются живыми старые прощания, отъезды в дальние края, расставания навсегда, все эти призраки сотен рыдающих, рвущихся друг к другу людей. «Если я когда-нибудь исчезну из жизни, – подумал я, – хорошо бы это случилось на старом вокзале».
Объявление о прибытии поезда из Мадрида, свисток паровоза, движение толпы прервали мои элегические размышления. Поезд ворвался на вокзал и эффектно затормозил – стон тормозов заглушил все вокруг. Торжественно, медленно тяжелый состав проплыл последние метры и встал у платформы. Начали выходить первые пассажиры, их было все больше, безымянные, безликие силуэты, десятки незнакомых лиц. Я вдруг засомневался – а тот ли поезд я встречаю, может, я перепутал день, вокзал, город или планету? Вот в этот-то момент за спиной прозвучал неповторимый, милый голос.
– Какая неожиданность, Оскар, друг мой. Какая чудесная встреча. Нам вас не хватало.
– Мне тоже, – пробормотал я, пожимая руку старому художнику.
Марина спускалась на платформу. На ней была та же белая дорожная одежда, что в день отъезда. Она молча улыбалась мне, блестя глазами.
– Ну и что Мадрид? – отважился я на светскую беседу, взяв чемодан Германа.
– Прекрасен как всегда. И в шесть раз больше, чем был в прошлый раз, – ответил Герман. – Если он не перестанет расти, рано или поздно свалится с плоскогорья в море.
Я заметил, что Герман в хорошем настроении и энергичнее, чем обычно. У меня появилась надежда, что это добрый знак, что прогноз доктора из Ла-Паса оказался благоприятным. По пути к выходу из здания, пока Герман благодушно развивал перед обалдевшим носильщиком блестящие перспективы развития железнодорожной техники, я смог немного поговорить с Мариной наедине. Она с силой пожала мне руку.
– Ну как все прошло? – прошептал я. – Герман мне показался бодрым.
– Спасибо, хорошо. Все хорошо. Спасибо, что встретил нас.
– Это тебе спасибо за возвращение. Я еле пережил. Барселона без тебя совсем опустела… Я должен тебе столько рассказать.
Мы сели в привокзальное такси, старый «додж», который взревел на старте громче мадридского экспресса. Пока мы проезжали Рамблу, Герман не отрывал глаз от цветочных киосков, прохожих, торговцев; на лице его была тихая, умиротворенная улыбка.
– Говорите что хотите, друг мой Оскар, но другой такой улицы нет ни в одном городе мира. И пошли они со своим Нью-Йорком подальше!
Марина смеялась, соглашаясь с отцом, который после поездки в Мадрид выглядел не только оживленней, но и моложе.
– Завтра у нас что, выходной? – вдруг спросил Герман.
– Да, – ответил я.
– Так вам не надо в школу?
– Ну, строго говоря… нет.
Герман рассмеялся, и я на секунду увидел в нем того мальчишку, которым он был десятилетия назад.
– И чем же вы займетесь завтра, друг мой Оскар?
Я был у них уже в восемь утра. Так просил Герман. Накануне вечером я обещал моему наставнику в интернате, что всю неделю буду ежедневно выполнять двойные задания, но получу выходной в этот понедельник, тем более что день в самом деле был праздничным.
– Я не знаю, что с тобой, мой мальчик. У нас тут не отель, конечно, но и не тюрьма, и за себя и свои поступки отвечаешь только ты, – сказал мне падре Сеги со своей печальной проницательностью. – Надеюсь, ты сам с собой разберешься.
Марину я застал в кухне, она паковала в корзину бутерброды и термос с горячим питьем. Кафка не упускал из виду ни одного ее движения и облизывался.
– Куда мы собираемся? – спросил я заинтригованно.
– Секрет, – отвечала Марина.
Вскоре вышел и Герман – моложавый и бодрый. Он был одет точно как пилот на автогонках в двадцатые годы. Пожав мне руку, спросил, не помогу ли я ему в гараже. Я согласился, открыв для себя, что в имении есть еще и гараж. Собственно, их было три, что я и увидел, придя туда с Германом.
– Я так рад, что вы смогли сегодня поехать с нами, Оскар.
Он подошел к третьему гаражу – заросшему плющом строению размером с небольшой жилой дом. Ворота открылись с визгом и скрипом, а из гаража потянуло пылью. Внутри все тонуло в темноте. Похоже, здесь никто не бывал лет двадцать. Останки мотоцикла, заржавленные инструменты, ящики, покрытые слоем пыли толщиной с персидский ковер… наконец я увидел серый брезент, покрывавший нечто в форме автомобиля. Герман приподнял один край брезента и кивнул мне на другой.
– Ну что, на счет «три»? – улыбнулся я.
Мы разом потянули брезент, и он торжественно упал, как покрывало на открытии памятника. Когда же наконец рассеялось облако пыли, слабый свет из дверей обрисовал контуры чудесного видения. Ослепительный, феерический «такер» пятидесятых, цвета старого вина, с хромированными покрышками тихо сиял в этой темной пещере, как жемчужина в раковине. Я в изумлении уставился на Германа. Он довольно улыбнулся.
– Да, друг мой Оскар, сейчас таких машин уже не делают.
– А он на ходу? – неуверенно спросил я, глядя на музейную редкость.
– Это «такер», Оскар. А если «такер» не на ходу, значит, он на лету.
Часом позже мы уже выехали на приморское шоссе и с ветерком рассекали пространство. Герман в своем наряде начала автомобильной эры, со счастливой улыбкой на лице, так и просился на стильный рекламный плакат. Мы с Мариной сели рядом с ним. Кафка вальяжно развалился сзади, заняв все просторное сиденье, и сладко заснул. Кто бы ни проезжал мимо, все оглядывались на «такер» с изумлением и завистью.
– В автомобиле не так важна сама скорость, как высокий класс, – прокомментировал Герман.
Мы уже были где-то около Бланеса, и я не узнавал местности. Герман так углубился в свои мысли, что я не решался его побеспокоить. Он вел машину с тем же милым изяществом, с которым делал все в своей жизни – двигался, говорил, улыбался. Он уступал дорогу велосипедистам, прохожим, жандармам; думаю, он уступил бы дорогу и муравью. Мы проехали Бланес, указатель на шоссе направлял нас к Тосса-де-Мар. Мы с Мариной переглянулись, она подмигнула. Сначала я думал, что мы заедем в Тоссу, но автомобиль обогнул городок и двинулся на север по узкой дороге вдоль моря. Это было не шоссе – узкая лента асфальта, повисшая между небом и морем над крутым обрывом. От поворотов этого горного серпантина захватывало дух. Сквозь ветви сосен, цеплявшихся за утесы, виднелось сияющее, как вечность, покрывало моря. Сотней метров ниже нас вилась среди укромных бухточек и утесов мало кому известная дорога из Тоссы в Пунта-Прима, городок рядом с портом Сан-Фелиу-де-Гишольс – километрах в двадцати отсюда.
Через некоторое время Герман остановил машину, и по взгляду Марины я понял, что мы добрались до места. Как только мы вышли из машины, Кафка уверенно отправился куда-то в сторону сосен, словно век тут жил и все знал. Пока Герман проверял, прочно ли стоит на тормозе «такер», мы с Мариной подошли к обрыву. Под нашими ногами расстилалось море – бухта в форме полумесяца словно баюкала нежно-голубые прозрачные воды. Дальше, по направлению к Пунта-Прима, за нагромождением скал и полосками пляжей возвышалась арка – проход между гор, на вершине которых виднелся силуэт часовни Святого Эльма.
– Ну, пошли, – поторопила меня Марина.
Я последовал за ней по тропке среди сосен, пересекавшей чье-то давно заброшенное поместье с большим старинным домом, уже поддавшимся разрушительному напору дикой растительности. От дома вниз вела дорожка на пляж – там красиво золотился под солнцем песок. Мы вспугнули стаю чаек, которые перелетели на ближайшие скалы, на мгновение создав в воздухе подобие греческого храма из птичьих крыльев, морской пены и солнечных лучей. Вода была так прозрачна, что на дне бухточки можно было рассмотреть каждую песчинку. Прямо в центре ее возвышалась морская скала, словно корабль, выброшенный на мель. Свежо, пронзительно пахло морем. Ветерок чуть шуршал песком у наших ног. Марина долго молча вглядывалась в серебристую даль.
– Вот оно, самое прекрасное место на свете, – сказала она наконец.
Марина с таким энтузиазмом принялась знакомить меня со всеми красотами ее любимого уголка побережья, что я всерьез испугался, как бы не сломать себе шею, сверзившись с обрыва в воду.
– Вспомни, что если я и козел, то не горный, – вразумлял я ее, но без пользы. Экстремальный альпинизм набирал силу. Презрев мои мольбы о пощаде, Марина карабкалась по отвесным каменным стенам, встающим из моря, протискивалась в какие-то совсем непроходимые щели между скал, где снизу прибой дышал, как огромный кит. Я же каждую минуту с ужасом и стыдом ждал, когда наконец сработают неумолимые силы земного притяжения – и они сработали. Марина легко перепрыгнула через расщелину на островок, где ей приглянулся симпатичный грот. Я убедил себя, что смогу сделать то, что сделала она, и прыгнул туда. В следующую минуту я уже барахтался в Средиземном море, стуча зубами от холода и унижения. Марина с тревогой наблюдала эту картину сверху.
– Эй, ты как?
– Нормально, – героически пролязгал я зубами. – Отлично. Все хорошо.
– Что, холодная?
– Да ты что, – булькал я в ответ, – просто чудо!
Марина улыбнулась, быстро сняла свои белые одежды и на моих изумленных глазах красиво нырнула в лагуну. Почти сразу же я увидел рядом с собой ее смеющееся лицо. Она просто с ума сошла, в это время года – купаться! Но отступать мне было уже некуда. Мы энергично поплавали, поныряли и быстро выскочили на берег, где камни еще хранили слабое тепло солнца. Вытянувшись на них, я чувствовал, как бухает о ребра сердце и стучит в висках – то ли от купания в холодной воде, то ли от того, каким прозрачным стало мокрое белье Марины. Она заметила мое смущение и быстро пошла к своей одежде, оставленной на скале. Я смотрел, как при каждом шаге под влажной кожей обрисовываются мускулы ее стройного тела, и понимал, что чувствуют голодные волки. Я кусал губы – они были солеными.
Остаток дня мы провели в этом уединенном местечке на морском берегу, вгрызаясь в бутерброды, заботливо припасенные Мариной, и та рассказывала поразительную историю этого затерянного среди сосен поместья, в котором мы находились.
Оно принадлежало одной голландской поэтессе, которая день ото дня слепла от какой-то неизлечимой болезни. Зная о своей судьбе, поэтесса решила удалиться от мира и провести последние дни жизни здесь, в самом красивом на свете убежище из света, сосен и морского ветра. Она целыми днями сидела на пляже, не отрывая глаз от моря и любуясь последним светом, который ей оставался.
– Ее окружением были только любимые книги и некий Саша, лютеранский пастор. Когда она поняла, что уже совсем не видит, что больше никогда ей не увидеть рассвет – то попросила знакомых рыбаков, обычно встававших на якорь в ее бухте, позаботиться о немце после ее смерти. Те обещали. Через пару дней рано утром они видели, как она села в лодку, взялась за весла и быстро исчезла в сиянии моря. Больше ее никто не видел.
Мне показалась, что трогательную историю о голландской писательнице Марина выдумала сама, и я дал ей это понять.
– Порой воображение имеет большее отношение к так называемой реальности, чем факты, Оскар, – ответила мне она. – Мы можем вспомнить только то, чего никогда не бывало.
Герман заснул, прикрыв лицо шляпой. Кафка тут же растянулся у его ног. Марина смотрела на отца, откровенно дав волю печали. Пока он спал, мы взялись за руки и ушли на другой конец пляжа. Здесь, сидя на гладком камне, под шум волн я рассказал ей все, что случилось со мной, пока они были в Мадриде. И про даму в черном на вокзале, и про открытку, и про историю Михаила Колвеника, рассказанную Бенджамином Сентисом, и даже про свое жуткое видение той грозовой ночью у фонтана их дома в Сарья. Она слушала молча, погруженная в себя. Волны плескались у ее ног. Замолк и я. Мы долго глядели на часовню Святого Эльма, на ее четкий силуэт вдалеке.
– Что же сказал доктор из Ла-Паса? – спросил я наконец.
Она подняла голову. Заходящее солнце вспыхнуло в янтарных прядях ее волос и в слезах, брызнувших из глаз.
– Что времени совсем не осталось.
Я оглянулся. Герман, заметив это, помахал мне рукой. Горло у меня свело судорогой, сердце отчаянно забилось.
– Он не верит, – тихо сказала Марина. – И хорошо.
Я взглянул на нее снова и застал быстрый жест, которым она смахивала слезы с глаз, возвращаясь к бодрому, веселому внешнему виду. Не знаю, откуда у меня взялась на это смелость: я все смотрел и смотрел ей в глаза и, сам не понимая как, коснулся губами ее рта. Она положила мне пальцы на губы и ласково погладила лицо – затем тихо отстранила. Пока я приходил в себя, она уже быстро удалялась по пляжу. Я вздохнул.
Приближаясь к Герману, я заметил, что тот рисует в маленьком блокноте. А ведь, по словам Марины, он годы и годы не брал в руки карандаша. Герман поднял взгляд и бегло мне улыбнулся.
– Интересно, что вы на это скажете, Оскар, – безмятежно проронил он, протягивая мне рисунок.
Карандашные штрихи складывались в лицо Марины – сходство было просто сверхъестественным, а мастерство рисунка потрясало.
– Это изумительно!
– Я так рад, что вам нравится.
Марина сидела у моря – ее тоненькая фигура четко вырисовывалась против света. Герман посмотрел на нее, потом на меня, вырвал лист из блокнота и протянул мне.
– Возьмите, Оскар. На память о моей Марине.
Мы возвращались на закате, и море пылало, как расплавленная медь. Герман с наслаждением вел машину, с улыбкой рассказывая всякие забавные истории, которые случались с ним за рулем этого старого «такера». Марина с таким же наслаждением слушала его, смеясь точно в нужный момент и не давая угаснуть веселью с поистине волшебным мастерством. А я молчал, уткнувшись лбом в ветровое стекло и скрутив сердце в тугой узел. На полпути я почувствовал, как рука Марины накрыла ладонью мою – и так и осталась.
В Барселону въехали уже затемно. Герман настоял на том, чтобы довезти меня до ворот школы. Припарковав «такер» у решетки нашего сада, он вышел и пожал мне руку. Марина тоже вышла и немного прошла со мною в глубь сада. От ее близости я весь дрожал и не знал, как пережить ужас прощания с ней.
– Оскар, если я тебя…
– Нет.
– Оскар, не подумай, что… ты не понимаешь…
– Я понимаю, – отрезал я. – Спокойной ночи.
Я повернулся и побежал в сад.
– Постой! – вскрикнула Марина.
Я был уже у пруда. Она подошла ближе.
– Хочу, чтоб ты знал: сегодня был лучший день в моей жизни, – сказала она.
Когда я нашелся с ответом, ее уж и след простыл.
По лестнице я тащился, словно обутый в свинцовые сапоги. Встретившиеся по пути соученики смотрели на меня косо и словно с испугом, как на чужака. Уже пошли слухи о моих таинственных отлучках. Ну и пусть. Я взял со столика в вестибюле газету и с облегчением скрылся у себя в комнате, где растянулся на кровати с газетой на груди. Из коридора слышались голоса. Я включил лампу у изголовья, развернул газету и попробовал уйти в ее ирреальный мир. Каждая строка гласила: Марина, Марина, Марина. «Неужели это никогда не пройдет», – подумал я. Через какое-то время привычка взяла верх, и я расслабленно углубился в рутину ежедневных новостей. Нет лучшего средства от собственных бед, чем беды других. Войны, кражи, мошенничества, убийства, парады, славословия, футбол. Жизнь продолжается. Я читал, все больше успокаиваясь. И заметил этот материал далеко не сразу. Это была небольшая проходная заметка, которую засовывают в угол, когда надо срочно подверстать что-нибудь на полосу. Я быстро развернул газету и поднес ее к свету.

ТРУП В КАНАЛИЗАЦИОННОМ СТОКЕ В ГОТИЧЕСКОМ КВАРТАЛЕ
Густаво Берсео, Барселона 
Сегодня, в пятницу, на рассвете в одном из канализационных ходов в Старом Городе был обнаружен труп уроженца Барселоны Бенджамина Сентиса, 83 лет. Пока неясно, как труп попал в этот коллектор, законсервированный с 1941 года. Причиной смерти врачи назвали остановку сердца. Наши источники, близкие к полиции, сообщают, однако, что у трупа отрезаны обе руки. Бенджамин Сентис, пенсионер, был в свое время широко известен общественности как один из участников скандала вокруг Вело-Граннель: он был одним из вкладчиков предприятия. Последние годы жизни покойный, человек бессемейный и одинокий, а также практически полностью разоренный, вел очень замкнутый образ жизни в своей квартире на улице Принцессы.

12

Это была бессонная ночь. Вновь и вновь я вспоминал все, что мне рассказал Сентис, вновь и вновь повторял каждое слово газетной заметки о его смерти, словно она была секретным кодом, дающим разгадку тайны. Старик скрыл, что сам был акционером Вело-Граннель. Если остальное в его рассказе было правдой, он, весьма вероятно, являлся сыном того владельца Вело-Граннель, основателя фирмы, который и назначил Колвеника генеральным директором. Стало быть, Сентис владел половиной акций. Если он умолчал об этом важнейшем обстоятельстве, мог солгать о чем угодно. Рассвет застал меня напряженно размышляющим над перипетиями этого захватывающего сюжета.
В тот же вторник в короткий обеденный перерыв я сбежал из интерната, чтобы встретиться с Мариной.
Словно читая мои мысли, она уже стояла в воротах, когда я подошел, держа в руках вчерашнюю газету, открытую на знакомой полосе. Я сразу понял, что она уже знает о смерти Сентиса.
– Он солгал тебе…
– … и теперь мертв.
Марина бросила быстрый, опасливый взгляд на дом, словно Герман мог нас услышать.
– Не хочешь пройтись? – предложила она.
Я согласился, хотя до следующего урока оставались минуты. Мы нечаянно дошли аж до Педральбеса и оказались в парке Святой Амелии. В центре его горделиво высился заново отреставрированный особняк – местный культурный центр. В одном из его красивых старинных залов теперь работал кафетерий. Мы устроились у огромного окна, открытого в зеленый сад. Марина негромко прочла вслух заметку, которую я мог бы и сам теперь декламировать наизусть.
– Что это убийство, прямо нигде не говорится, – заметила она без уверенности в голосе.
– А зачем это говорить прямо? Человек двадцать лет жил затворником, а потом оказывается мертвым в бездействующей и закрытой для всех канализационной трубе, куда кто-то, однако, спускается только для того, чтобы для полного счастья еще и отрезать ему обе руки…
– Ты прав, конечно. Что это, как не убийство…
– Это не просто убийство, – я едва удерживал нервную дрожь. – Что делал Сентис в заброшенной городской канализации глухой ночью?
Бармен за стойкой, от скуки третий раз протиравший совершенно чистые фужеры, с интересом прислушивался.
– Потише, пожалуйста, – прошипела Марина сквозь зубы.
Я кивнул и взял себя в руки.
– Не пойти ли нам в полицию, – предложила Марина. – Все расскажем. Пусть разбираются.
– А что рассказывать? Мы ничего, по сути, не знаем.
– Ну, мы все-таки знаем больше них. Неделю назад неизвестная женщина, не желавшая, чтобы ее узнали, передала тебе открытку с изображением черной бабочки и адресом Сентиса. Ты виделся с Сентисом, который отрицал свою связь с женщиной и открыткой, но рассказал душераздирающую историю о Михаиле Колвенике и Вело-Граннель, произошедшую сорок лет назад и полную темных мест. По какой-то причине он упустил тот важнейший факт, что сам был сыном основателя Вело-Граннель и совладельцем фирмы… тем самым, которому Колвеник сделал искусственные руки после аварии на фабрике. Через шесть дней после этой встречи Сентиса находят мертвым в сточной канаве…
– … и без его протезов, – добавил я, припомнив, как тщательно избегал Сентис при нашей встрече рукопожатий и близкого контакта.
Меня передернуло, когда я вспомнил, как, уходя, все же коснулся его странно твердой, холодной руки.
– Знаешь, я думаю, что мы кому-то перешли дорогу, когда побывали в старой оранжерее, – размышлял я вслух. Это мне помогало преодолеть смятение. – Теперь мы стали частью происходящего. Женщина с открыткой – она просила у меня помощи?
– Оскар, мы понятия не имеем – ни чего она хотела, ни кто она такая…
– А вот она знает, кто мы такие. Знает, где нас искать. А это значит…
Марина глубоко вздохнула.
– Давай-ка позвоним в полицию, сейчас же. Расскажем все, передадим им дело и забудем о нем как о страшном сне, – решительно предложила она. – Мне все это совершенно не нравится. И мы просто не имеем права вмешиваться в работу полиции.
– Мы в это вмешались в тот миг, когда пошли за дамой в черном. Тогда, на кладбище…
Марина отвела глаза. В парке играли дети, подбрасывая в воздух блестящую игрушечную комету. Не глядя на меня, она прошептала:
– Что же ты предлагаешь?..
Она ждала ответа, прекрасно зная, каким он будет.
Солнце как раз зашло за башню церкви на Пласа-де-Сарья, когда мы с Мариной направились по Пасео-де-ла-Бонанова к старой оранжерее. Набравшись опыта, мы предусмотрительно запаслись спичками и фонариком. Свернув на улицу Ирадье, мы заплутали в пустынных и кривых улочках квартала у самой железной дороги, где сквозь зелень то и дело долетал шум поездов, поднимавшихся на Вальвидреру, но потом все же нашли тот переулок, где потеряли из виду даму в черном и ограду сада со старой оранжереей.
Под ногами лежал толстый слой неубранных осенних листьев. Мы пошли прямо сквозь кустарник, и наши тени причудливо дрожали, падая на зелень, колеблемую ветром. Мы слышали, как он шумит в листьях и плюще, и луна улыбалась нам, выглядывая между туч. В ночном сумраке стебли плюща, упруго подрагивающие на ветру, снова напомнили мне о змеях на голове Медузы горгоны. На этот раз мы обошли здание кругом и обнаружили заднюю дверь. Огонек спички осветил на ней слегка поросший мхом рельеф черной бабочки – знака Колвеника и Вело-Граннель. Я с трудом сглотнул и посмотрел в лицо Марины – оно было мертвенно-бледным.
– Прости, что напоминаю, но вернуться сюда было твоей идеей, – строго сказал я.
Вспыхнул свет фонаря, затопив красноватым мерцанием стеклянную стену. Сперва я осторожно взглянул внутрь. И в первый наш визит сюда, при свете дня, местечко, помнится, не показалось мне особо уютным; теперь же, во мраке ночи, оно было воплощенным кошмаром. Пятно света, скользя по каким-то странным предметам, делало окружающий мрак еще страшнее и опаснее. Я пошел вперед, прокладывая путь Марине и освещая дорогу. Под ногами хрустело, пахло влажной землей. И вот нашего слуха коснулся тот ужасный звук, с которым деревянные куклы, подвешенные в оранжерее, постукивали друг о друга при сквозняке. С такой приглушенной сухой отчетливостью могли стучать друг о друга кости скелета внутри полусгнившего савана. Я никак не мог вспомнить, оставили мы поднятым или опущенным рычаг, поднимающий их вверх; взглянув на Марину, я понял, что она думает о том же.
– Здесь после нас кто-то побывал… – прошептала она в ужасе, показывая на силуэты людских тел, покачивающиеся под потолком оранжереи.
Прямо перед нами качались ноги – целый лес ног. Я почувствовал, как у меня холодеет затылок, ясно увидев, что кто-то здесь был. Куклы висели на иной высоте, не так, как мы их оставили. Я сунул Марине фонарь и быстро пошел в тот угол, где мы видели стол с альбомом на нем.
– Что ты ищешь? – прошептала Марина. Я показал ей альбом, который тут же положил в свой рюкзак.
– Но, Оскар, это чужой альбом, не знаю…
Я решительно проигнорировал ее сомнения и нагнулся над столом, чтобы обследовать ящики. Первый был забит старым, проржавевшим инструментом – сточенными пилами, тупыми ножами, ржавыми гвоздями. Второй был пуст – только маленькие черные паучки бросились врассыпную при свете фонарика. Я попробовал открыть третий. Он был закрыт.
– Что там? – встревоженно спросила Марина вполголоса.
Я взял из первого ящика нож покрепче и попробовал взломать замок. Марина светила, подняв фонарь над головой и приводя в движение толпу теней, заплясавших по стенам оранжереи.
– Ну что?
– Сейчас. Спокойно.
Я уже нащупал ножом язычок старого замка. Прогнившее дерево недолго сопротивлялось – громко заскрипев, оно уступило нажиму. Марина вдруг поставила фонарь и съежилась, схватив меня за руку.
– Что это за звук?
– Не волнуйся, это я открывал ящик, и он сломался…
Она молча схватила меня за руки, знаком прося молчать и не двигаться. Воцарилась полная тишина. Я чувствовал, держа Марину за руку, как неистово бьется ее пульс. И тогда я тоже услышал этот звук. Деревянное пощелкивание стало громче и приближалось. Там, наверху, среди деревянных кукол что-то происходило в темноте. Я напряженно вглядывался в абсолютно черные контуры, когда вдруг один из них, длинный, вроде руки, протянулся прямо к моему лицу. Скользя, как змея по ветвям, какой-то неясный узкий силуэт спускался на нас сверху. Сразу после этого начали спускаться и остальные марионетки. Я судорожно сжал в руке нож и вскочил – и тут фонарь, стоявший у наших ног, покатился по полу в угол: кто-то или что-то швырнуло его туда. Мы остались в непроглядной тьме. В эту же секунду раздался свист. Он нарастал.
Схватившись за руки, мы кинулись к выходу. Мы бежали, а куклы медленно спускались, раскачиваясь, и уже касались наших голов, путались в одежде. Что-то вроде ногтей царапнуло меня по затылку. Я услышал, словно издали, крик Марины, и толкнул ее вперед, прорываясь сквозь эту адскую толпу механических тел, которые наседали на нас сверху в потемках, как в кошмаре. Лунные лучи, едва пробиваясь сквозь заросли плюща, скользили по стеклянным глазам, эмалевым улыбкам, побитым фарфоровым лицам.
Я бил ножом налево и направо, прокладывая путь сквозь жуткую плотную толпу нечеловеческих созданий. Нож скользил по твердым и гладким поверхностям, но вдруг вошел во что-то плотное; на пальцы мне полилась густая жидкость. Я отдернул руку, услышав вопль Марины, но кричала она не от боли – от страха; что-то тянуло ее от меня в глубь толпы теней, там блеснуло безглазое, с черными провалами под нарисованными бровями, улыбающееся лицо куклы-танцовщицы. Деревянные руки с острыми ногтями сжимались на горле Марины. Лицо куклы покрывала сморщенная, как замша, мертвая кожа. Завопив, я бросился на нее всем телом, сбил на пол, и мы с Мариной побежали наружу, а марионетка, у которой при падении отвалилась голова, все щелкала деревянными пальцами, как краб клешнями, подчиняясь командам невидимого кукольника.
Несколько черных кукольных силуэтов толпились и у выхода, преградив нам путь. Мы повернули обратно, промчались мимо оранжереи – к небольшому садовому домику у стены, отделявшей территорию от железной дороги. Его застекленные двери были закрыты, судя по нетронутым слоям пыли, бог знает сколько лет. Я локтем разбил стекла, открыл изнутри двери, и мы ворвались внутрь. Прямо впереди смутно белели грязные окна, выходящие наружу, на железнодорожные пути: сквозь них можно было различить путаницу проводов и токоприемников над электричками. Марина в панике оглянулась – и в самом деле, угловатые фигуры жутких марионеток уже показались в дверях.
– Скорее! – вскрикнула она.
Я затравленно оглядывался в поисках предмета, которым можно было бы разбить окно. В углу валялись части полуразобранного автомобиля – схватив что-то тяжелое вроде коленчатого вала, я швырнул его в окно, пригнувшись под дождем острых осколков стекла, и тут же вдохнул свежий, холодный ночной воздух, к которому примешивался затхлый запах земли из ближнего железнодорожного тоннеля.
– Сюда, Марина!
Она скользнула в разбитое окно между торчащими остриями стекол, а я, размахивая коленчатым валом, который с трудом удерживал в обеих руках, оглянулся посмотреть на тени у дверей. Они внезапно сгрудились и отступили. Не понимая, что происходит, я попятился и услышал какой-то новый звук и движение у себя над головой. Ринувшись к окну, я успел заметить, что сверху спускается марионетка безрукого полицейского. Лицо – сморщенная мертвая замша, грубо сшитая в нескольких местах. И сквозь швы сочилась кровь.
– Оскар! – кричала Марина по ту сторону окна.
Я ринулся прямо в оконный проем, ощерившийся стеклом, и напоролся на один длинный осколок, порвавший мне и брюки, и кожу под ними. Приземлился неудачно: боль пронзила все тело. Кровь лилась по ноге под лохмотьями брюк. Марина помогла мне подняться, и мы поковыляли по шпалам на ту сторону путей. Вдруг что-то жестко рвануло меня за лодыжку, и я рухнул как подкошенный на рельсы, ошеломленно оглядываясь: одна из чудовищных марионеток догнала нас и вцепилась мне в ногу. Рельсы вибрировали под нами – приближался поезд, и уже показались его далекие огни. Послышался стук колес. Земля дрожала все сильнее.
Марина застонала от бессилия – поезд приближался на полной скорости. Она изо всех сил тянула деревянную руку куклы, намертво сомкнувшуюся на моей ноге. Нас залил свет фар локомотива, ударил по слуху его нарастающий рев, Марина надрывалась в усилиях оторвать меня от монстра. Вдруг деревянные зажимы на моей лодыжки разжались – Марина шумно выдохнула, – но кукла, повернувшись к девушке, схватила теперь за руки ее. Коленчатый вал, который я так и тащил с собой, мне удалось метко приложить к черепу жуткого создания. Тот раскололся, и мы с ужасом поняли, что он не был деревянным – нет, это раскололась черепная кость. Неужели таким может быть человек?
А поезд уже надвигался, ослепив нас, заглушая наши крики, и земля дрожала под нами. Закрыв глаза и почти не отдавая себе отчета, я еще раз изо всех сил ударил это исчадие ада, и оно рухнуло навзничь, при ударе о землю потеряв голову. Только тогда его руки-зажимы разжались, и мы покатились вниз по насыпи, ослепленные, задыхающиеся. Едва успели: в полуметре над нами пролетели тонны стали, обдав нас плотной волной горячего воздуха и осыпав искрами. Вниз скатывались и останки чудовища, чем бы оно ни было. Они дымились, как угли в очаге.
Поезд прошел, и мы оторвались от земли, открыли глаза. Я ответил на взгляд Марины кивком, показывая, что жив и здоров. Медленно, помогая друг другу, поднялись на ноги. Моя правая болела все сильнее. Марина подставила плечо, и, опираясь на нее, я смог одолеть переход на другую сторону дороги. По пути я оглянулся: деревянная рука, оторванная поездом от нашего преследователя, шевелилась на рельсах, поблескивая под луной. Ее деревянные пальцы спазматически сжимались и разжимались все медленнее и наконец застыли. Мы не разговаривали. Нашли проулок, ведущий к улице Англи. Вдали над городом плыл колокольный звон.
К счастью, Герман спал у себя и не слышал, как мы вошли. Марина тихо провела меня в ванную – промыть рану на ноге. Пламя свечей уютно отразилось в блестящем кафеле стен и пола. Монументальная ванна в центре просторного помещения солидно опиралась на свои мощные металлические лапы.
– Снимай штаны, – велела Марина. Она искала что-то в аптечке, стоя ко мне спиной.
– Как ты сказала?
– Давай-давай без разговоров.
Я исполнил приказ и положил больную ногу на край ванны. Разрез был глубже, чем я думал, и опухоль отдавала лиловым. Меня затошнило. Марина тихо опустилась на корточки рядом и внимательно исследовала рану.
– Болит?
– Если не смотреть, ничего.
Моя сестра милосердия поднесла вату, смоченную спиртом, к ране.
– Сейчас надо потерпеть…
Я, чтобы не взвизгнуть от ожога, пока она дезинфицировала кожу, впился в край ванны так, что в чугуне небось остались вмятины.
– Извини… – Марина дула на рану.
– Это ты меня извини.
Я глубоко вздохнул и закрыл глаза. Марина, не поднимая глаз, умело прочищала и бинтовала рану. Потом еще заклеила пластырем оставшиеся царапины.
– Они охотились не за нами, – неожиданно сказала она.
Я растерянно молчал.
– Эти из оранжереи, – объяснила она, не глядя на меня. – Они хотели вернуть альбом с фотографиями. Мы не должны были его трогать…
Пока она бинтовала мне ногу, я вздрагивал от ее легкого дыхания, касавшегося кожи.
– Марина… тогда на пляже…
Марина остановилась и взглянула мне прямо в глаза.
– Забудь.
Когда последний виток бинта и последний кусочек пластыря нашли свое место, она долго молчаливо смотрела на меня. Я все ждал, что она скажет, но она вдруг просто повернулась и ушла.
Я остался в ванной в компании свечей, бликов на кафеле и неремонтопригодных штанов, грязной кучкой лежащих на полу.

13

Я вернулся в интернат после полуночи, и все, конечно, уже спали. Только из замочных скважин комнат сочился еле заметный свет, ориентируясь по которому я крадучись, на цыпочках, пробрался к себе. Дверь закрывал, стараясь не звякнуть ключом. Будильник на столике у кровати показывал почти час. Я зажег лампу и вытащил из рюкзака фотоальбом, унесенный мною из оранжереи.
Галерея его персонажей потрясала и завораживала. Вот крупный план человеческой руки с перепонками между пальцами, как у земноводного. Вот девчушка в белоснежном платьице и белокурых локонах кокетливо посылает в объектив страшный оскал совершенно собачьих с виду клыков, едва не рвущих ее маленькие губки. Жестокие капризы природы, аккуратно зафиксированные на страницах альбома, предстали передо мной в ужасном параде. Две сестренки-альбиноски, чья прозрачная кожа просвечивала насквозь при свете свечей. Сиамские близнецы, навсегда отвернувшиеся друг от друга, ибо их затылки срослись еще в утробе матери. Снимок обнаженной женщины со спины – позвоночник ее скручен, как ствол дерева, выросшего под сильным ветром… В большинстве своем – дети и молодые люди. Моложе меня. Взрослых мало, стариков нет совсем… Я понял: долго они не живут.
Слова Марины, о том, что не надо было трогать чужой альбом, так и звучали у меня в ушах. Теперь, когда адреналин схлынул, они казались как никогда здравыми. По сути, я осквернил своим любопытством чьи-то тайны, а их лучше бы не трогать. Как знать, может, эта душераздирающая коллекция горестей – чье-то сугубо частное, возможно, семейное дело? Я еще раз перелистал страницы, стараясь найти сходство между изображенными, какие-то связи – пусть самые неясные. Наконец спрятал альбом назад в рюкзак. Как только я погасил свет и закрыл глаза, образ Марины, идущей вдоль моря, вживую встал передо мной. Она печально уходила от меня, пока не превратилась в еле заметную точку, а шум прибоя не стал сном.
Наконец дождю надоело созерцать барселонские крыши, и он уполз, ворча, на север. Чтобы встретиться с Мариной, я со сноровкой закоренелого рецидивиста опять свалил с последних уроков. Между тучами наверху открылись сияющие синие высоты. Солнце, как большой веселый пес, вылизало с улиц лишнюю влагу. И вот я рядом с нею, в саду. Глаза опущены, открыта заветная тетрадка – сразу же закрытая при моем появлении. Может, Марина писала обо мне или о том, что с нами случилось в оранжерее?
– Как твоя нога? – спросила меня она, тактично убирая подальше тетрадь.
– Больной скорее жив, чем мертв. Слушай, мне надо тебе кое-что показать.
Мы устроились на бортике бассейна, и я достал альбом. Перелистал. Марина не сдержала тяжелый вздох, взволнованная мрачным зрелищем.
– Вот, – нашел я наконец нужную фотографию в конце альбома. – Мне это пришло в голову, как только я сегодня проснулся. А до тех пор как-то не замечал.
Марина рассматривала снимок. Черно-белый, четкий, какими бывают только старинные студийные работы. У человека, изображенного там, череп был страшно деформирован, а позвоночник так искривлен, что едва позволял держаться на ногах. Несчастный опирался на плечо молодого человека в белом халате, круглых очках, галстуке и с усами, очень со всем этим гармонирующими. Доктор, без сомнения. Глядит прямо в камеру. Пациент, наоборот, закрывает лицо рукой, словно стыдясь своего уродства, выставляемого напоказ. На фоне чего-то вроде смотровой комнаты в клинике или в кабинете врача. В полуоткрытую дверь робко заглядывает маленькая девочка с куклой в руке. Фотография больше похожа на рабочий материал ученого-медика, чем на любительский снимок.
– Смотри же, смотри внимательно, – настаивал я.
– Ну, я вижу этого несчастного…
– Ты не на него смотри, а на то, что за ним.
– Там окно…
– А за окном?
Марина нахмурилась, припоминая.
– Узнаешь? – Я, едва сдерживая возбуждение, тыкал в изображение дракона на фасаде дома на другой стороне улицы, видневшегося на снимке в проеме открытого окна.
– Да, я это где-то видела…
– Мы оба видели, – перебил я. – Это здесь, в Барселоне. На Рамбла, напротив «Лисео». Я пролистал весь альбом и нашел только одну фотографию, сделанную в Барселоне. – Я вынул ее из альбома и дал Марине прочесть полустертый текст на обороте:

Фотографическая студия Марторелля-Ворраса 1951 
Копия для д-ра Джона Шелли 
Рамбла-де-лос-Эстудиантес, 46–48, 1-о. 
Барселона 

Марина вернула мне снимок, пожав плечами:
– Это было тридцать лет назад, Оскар… Теперь все это ничего не значит, я думаю…
Так вот, я сегодня же утром проверил по телефонному справочнику: доктор Шелли до сих пор значится среди жильцов дома 46–48 по Рамбла-де-лос-Эстудиантес, и все так же на первом этаже. И я вспомнил, почему имя показалось мне знакомым: Сентис сказал, что именно доктор Шелли стал первым другом Михаила Колвеника в Барселоне.
Марина внимательно смотрела мне в лицо.
– И ты, конечно, не остановился на том, чтобы взглянуть в справочник, насколько я тебя знаю… И пошел дальше…
– Ну да, – признал я, – именно. Позвонил туда. Мне ответила дочь доктора, зовут ее Мария. Я сказал, что имею к доктору чрезвычайно важный разговор.
– И что, тебя дослушали до конца?
– Ну, сначала шло туго, но, когда я упомянул Михаила Колвеника, тон сразу сменился. Ее отец согласен нас принять.
– И когда?
Я взглянул на часы:
– Через сорок минут.
До площади Каталонии мы доехали на метро. Пока поднимались по лестнице к Рамбла, начался мелкий дождь. Город уже был украшен к Рождеству, и повсюду сияли разноцветные фонарики. Мерцающие круги дождя колыхались под фонарями. Раскормленные голуби лениво перепархивали стайками между цветочными базарчиками, кафе, группами играющих музыкантов, зазывалами кабаре, туристами и местными жителями, карманниками и полицейскими, подростками и призраками из прошлого. Герман прав: на всем свете нет такой улицы, как Рамбла.
И вот перед нами высится Большой театр «Лисео». Сегодня дают оперу, над фасадом алмазной диадемой горят огни. А вот и дракон с фотографии – на углу здания на противоположной стороне, повернулся к Рамбла и созерцает толпу. Глядя на него, я невольно подумал, что Сан Хорхе, конечно, нежно почитаем в Барселоне, ему мы ставим алтари и печатаем миллионы открыток, но памятью о Барселоне в вечности, пожалуй что, останется именно этот дракон.
Приемная доктора Шелли занимала первый этаж величественного здания и поражала своим сумрачным старинным обликом. Мы пересекли темный, как пещера, вестибюль и должны были подняться по винтовой лестнице самого готического вида. Эхо шагов терялось в гулкой, непроглядной высоте здания. Я заметил, что дверные молотки и ручки украшены медными барельфами с изображением ангелов. Разноцветные, как в калейдоскопе, пятна света от огромных витражей лежали коврами на полу. Этаж назывался на старинный лад первым, а фактически был третьим: мы миновали бельэтаж и так называемый «принсипаль», прежде чем поднялись на «первый». На нужной нам двери была старинная бронзовая табличка с надписью «Др. Джон Шелли». Я посмотрел на часы: оставалось две минуты до назначенного срока. Марина позвонила.
Женщина, что нам открыла дверь, без сомнения, сошла с церковной фрески. Никогда не видел ничего более эфемерного, мистически возвышенного и непорочного. Белое, почти прозрачное лицо; светлые, почти бесцветные глаза. Истинный ангел во плоти.
– Сеньора Шелли? – вежливо осведомился я.

Она ничего не сделала, чтобы опровергнуть это предположение.
– Добрый день, – я сделал вывод, что могу продолжать, – меня зовут Оскар, я звонил вам утром…
В ее взгляде промелькнуло любопытство.
– Помню. Сюда, пожалуйста.
Мы шли за Марией Шелли, а ее хрупкая фигурка, распространяющая запах роз, плыла перед нами, будто ступая по облакам, как балерина в странном танце в замедленной съемке. Я бы сказал, что ей около тридцати, но выглядела она моложе. У нее было забинтовано запястье, а лебединая шея закутана в платок. Обширная приемная, по которой нас вели, была затянута бархатом и заставлена зеркалами. Пахло музеем и давно минувшими временами.
– Спасибо, что согласились нас принять. Это моя подруга Марина.
Мария воззрилась на Марину. Я всегда наслаждаюсь тем, как женщины впервые оглядывают друг друга при знакомстве. Этот случай был особо впечатляющим.
– Очень приятно, – наконец отозвалась Мария Шелли. Она слегка тянула гласные. – Видите ли, мой отец – человек весьма преклонных лет и хрупкого здоровья. Настроение его часто меняется. Прошу вас не утомлять его.
– Ни в коем случае. Не беспокойтесь, – заверила Марина.
Нас повели дальше в глубь дома. Мария двигалась просто-таки с балетной грацией.
– Так вы говорите, что у вас есть что-то из вещей покойного Михаила Колвеника? – спросила она.
– Вы его знали? – спросил я в ответ.
Лицо ее стало задумчивым.
– На самом деле, пожалуй, нет… Я много о нем слышала. В детстве, – добавила она тихо, словно про себя.
Стены, затянутые черным бархатом, были увешаны гравюрами и благочестивыми картинами: много святых и дев, и еще больше мучеников в агонии. Толстые ковры были темными и поглощали тот неяркий свет, которому удавалось просочиться сквозь задернутые гардины. Пока мы шли за хозяйкой по безрадостной галерее, я подсчитывал, сколько лет она здесь живет с отцом. Неужели всегда одна? Выходила ли она за эти стены, имеет ли опыт жизни, замужества, счастья в большом мире?
Мария Шелли остановилась у одной из дверей, постучалась.
– К тебе можно, папа?

То, что жизнь оставила от доктора Шелли, пряталось под многочисленными одеялами в кресле у камина. Его дочь оставила нас с ним наедине. Когда она уходила, мне стоило немалых сил оторвать взгляд от ее осиной талии. Дряхлый доктор, в котором уже ничего не было от молодого красавца на найденном фото, изучал нас с молчаливой подозрительностью. Старческая рука на подлокотнике кресла дрожала. Запах одеколона не побеждал запаха болезни. Саркастическая улыбка едва прикрывала отчаяние и усталость. Он не одобрял ни нас, ни остающийся после него мир, ни собственную жизнь.
– Старость делает с телом то же, что глупость делает с душой: заражает гниением, – сказал он, изящным жестом указывая на себя. – Ну-с, так и что же вас ко мне привело?
– Мы просим вас поговорить с нами о Михаиле Колвенике.
– Не понимаю, зачем, – отрезал доктор. – О нем в свое время уже было немало сказано – причем сплошного вздора. Если бы люди обдумывали хотя бы треть того, что они говорят, у нас была бы не жизнь, а царствие небесное.
– Так вот нас как раз интересует правда, – вставил я.
Старик скорчил насмешливую гримасу.
– Какая разница, что интересует или не интересует вас, молодой человек; надо, чтобы правда сама заинтересовалась вами.
Я скроил вежливую улыбку в ответ, но внутренне помрачнел: становилось понятно, что этот человек нам ничего не скажет, потому что имеет причину скрывать то, что знает. Марина, также это понимая, взяла на себя инициативу.
– Доктор Шелли, – мягко начала она, – в наши руки случайно попала коллекция фотографий. Есть основания предполагать, что она принадлежала сеньору Колвенику. На одной из фотографий есть ваше изображение – вместе с одним из ваших пациентов. Мы осмелились вас потревожить только потому, что хотели бы вернуть найденное законному владельцу. Или тому, кто унаследовал его права.
На этот раз старик не отделался очередным афоризмом из моральной философии; он смотрел на Марину, его лицо медленно принимало удивленое выражение. Я досадливо спрашивал себя, как же мне не пришло в голову начать так же хорошо, как она. Решил, что чем больше Марина будет в дальнейшем участвовать в беседе, тем лучше для дела.
– Я представления не имею, о чем вы говорите, сеньорита.
– О большой коллекции тщательно подобранных фотографий с изображениями телесных деформаций разного рода, – спокойно уточнила Марина.
В глазах доктора метнулся нехороший блеск. Мы затронули нерв. В этом тщедушном теле под одеялами, оказывается, таится еще немало жизни!
– И что же вас заставляет думать, что фотографии, о которых вы говорите, принадлежали Михаилу Колвенику? – спросил старик, старательно изображая брюзгливое равнодушие. – И какое я к этому имею отношение?
– Ваша дочь сказала, что вы были с Колвеником друзьями, – уклонилась Марина от прямого ответа.
– Мария у меня богато одарена даром фантазировать! – злобно взорвался Шелли.
Марина кивнула, словно что-то подтвердилось. Она встала, я вслед за ней.
– Конечно, – вежливо согласилась она. – Я вижу теперь, что произошла ошибка. Поверьте, доктор, мы глубоко сожалеем, что побеспокоили вас, прощайте. Оскар, ты готов идти? Коллекцию мы отдадим…
– Минутку, минутку! – вскричал Шелли.
Борясь с жестоким приступом кашля, он с трудом дал нам понять, чтобы мы снова сели рядом с ним.
– Фотографии целы и находятся у вас?
Марина кивнула, не отрывая от него взгляда. Совершенно неожиданно старик издал каркающий смешок.
– Вы так говорите, но правда ли это?
Марина взглянула – я понял ее указание. Достал из кармана и протянул доктору Шелли снимок. Он долго смотрел на старый кусок картона, держа его в дрожащей руке. И наконец заговорил, глядя в огонь.
Мы узнали, что он был сыном англичанина и каталонки. Специализировался по травматологии в Борнмутском госпитале. Переезд в Барселону оказался губительным для его карьеры: иностранцу были недоступны все мало-мальски приличные рабочие места, закрыта любая интересная исследовательская перспектива. Все, чего он смог добиться, было место тюремного врача. Именно он выхаживал Михаила Колвеника после того, как его избили сокамерники. Тогда Колвеник не говорил ни по-кастильски, ни по-каталонски, и немецкий, которым владел Шелли, оказался для него просто спасением. Шелли купил ему одежду, одолжил денег на первое время, поселил у себя и помог устроиться на Вело-Граннель. Колвеник никогда не забыл его доброты и питал к доктору самую искреннюю благодарность. Их связала глубокая, многолетняя дружба.
Она со временем укрепилась и профессиональными контактами: пациентам доктора Шелли бывали нужны протезы и другие ортопедические приспособления, а на Вело-Граннель, которая скоро стала лидировать в этой области, самым талантливым специалистом был Колвеник. Шелли был и личным лечащим врачом Михаила. Когда деньги перестали быть проблемой для обоих, Колвеник помог другу финансами при открытии медицинского центра. Там, кроме лечебной, должна была вестись научная работа по изучению болезней, приводящих к телесным деформациям и уродствам.
Интерес у Колвеника к этой теме был давний, еще с его пражских времен. Шелли рассказал нам его семейную историю: мать Колвеника родила близнецов; один из них, Михаил, родился живым и здоровым и впоследствии стал известным нам Колвеником, а второй, Андрей, страдал неизлечимой врожденной деформацией скелета, которая и свела его в могилу в шестилетнем возрасте. Детские воспоминания об этом случае сильно повлияли на Михаила и в известной степени предопределили его профессию. Колвеник был убежден, что развитие технологий и научных знаний в медицине могут дать человеку то, в чем отказала равнодушная природа. И если бы его братишке успели вовремя помочь, он прожил бы долгую, полную смысла жизнь. Мысль эта давала Михаилу силы и вдохновение создавать все новые остроумные механизмы, которые, как он говорил, дополняли людские тела, обездоленные болезнью и злой судьбой.
«Природа похожа на беспечное дитя, играющее нашими жизнями как игрушками. Она то ломает их, то делает новые, – говаривал Колвеник. – Наша задача – подбирать и чинить сломанное».
Одни видели в этом горделивом высказывании почти сатанинское высокомерие – другие же основывали на нем свою последнюю надежду. Тень погибшего шестилетнего братика всегда стояла за плечом Колвеника, когда он работал. Он никогда не забывал о жестоком и причудливом капризе судьбы, который предопределил его счастливую творческую жизнь, а брата приговорил к смерти еще до рождения. Шелли считал, что Колвеник страдал от глубокой полуосознанной вины и перед братом-близнецом, и перед всеми, кто, подобно Андрею, был отмечен печатью телесного несовершенства. Вот тогда-то Колвеник и начал собирать все доступные сведения об уродливых деформациях и врожденных пороках организмов, сопровождая материал фотографиями. Для него они были братьями Андрея по судьбе. В некотором смысле его семьей.
– Вы просто не представляете, до какой степени был одарен Михаил Колвеник, – говорил доктор Шелли. – Это был блестящий изобретатель и ученый. Такие всегда внушают зависть низким душам. Зависть слепых к зрячим. Они всегда желают выцарапать у зрячего глаза. Все эти сплетни, которые отравляли жизнь Михаилу в последние его годы, какая это все ложь… прямая клевета… этот чертов инспектор, как его… Флориан. Так и не понял, придурок, что его употребляют, используют, что им только и надо было что погубить Михаила…
– Флориан? – переспросила Марина.
– Так звали главного инспектора судейской бригады, – сказал Шелли со всем презрением, на которое был способен при его нынешней дикции. – Полное ничтожество, насекомое… решил сделать себе имя на скандале вокруг Вело-Граннель и Михаила. Он ведь так и не смог доказать ни одного обвинения, и это единственное, что меня хоть как-то утешает. И не доказал ничего, и карьеру себе загубил, безмозглый упрямец. Ведь это он начал тогда скандальное обсуждение вопроса о телах…
– Телах?
Вместо ответа Марине Шелли погрузился в долгое молчание, а на губах у него снова появилась тонкая циничная улыбочка.
– Скажите, доктор, а где сейчас может быть инспектор Флориан? – спросила Марина.
– В цирке, среди прочих клоунов!
– А Бенджамина Сентиса вы знали, доктор? – попробовал я восстановить беседу.
– Разумеется, знал. – Доктор немного успокоился. – Я с ним регулярно виделся. Партнер Колвеника, совладелец Вело-Граннель, он вел там всю административную работу. Жаден был без меры, если вам интересно мое мнение. Завистливый человечек, не понимающий, кто есть кто в этом мире. Зависть и жадность его и сгубили.
– Вы знаете, что его тело нашли на той неделе в канализации?
– Я читаю газеты, – ответил доктор сухо.
– Вам это не показалось странным?
– Не более странным, чем другие газетные сообщения, – доктор решительно сворачивал нашу беседу. – Этот мир нездоров. Включая, надо сказать, и меня. Я устал. Что еще, молодые люди?
Я хотел было спросить о даме в черном, но Марина улыбкой и жестами дала знать, что мы немедленно уходим. Доктор позвонил, и вошла Мария Шелли – воздушная походка, глаза долу.
– Наши гости нас покидают, Мария.
– Я их провожу, папа.
Мы встали, и я протянул было руку за фотографией, зажатой в дрожащей руке доктора, но он сжал ее крепче.
– Если не возражаете, молодые люди, я оставлю ее у себя…
С этими словами он резко повернулся к нам спиной, слабым жестом указав Марии на дверь, как бы торопя нас всех на выход. На пороге я оглянулся: доктор как раз бросал фотографию в огонь камина. Языки пламени плясали, отражаясь в его остановившихся глазах.
Мария провела нас в полнейшей тишине через вестибюль и, прощаясь, напутствовала улыбкой с оттенком извинения.
– С отцом не всегда легко, но, поверьте, это добрейший человек, – пыталась она смягчить впечатление. – Жизнь его всегда била, знаете, да и болезнь не улучшает характер…
Она зажигала свет, открывала дверь, прощалась, а я все яснее видел в ее глазах желание что-то нам сказать, сомнение и, пожалуй, страх. Марина, кажется, тоже заметила это и ласково улыбнулась ей, протягивая руку на прощанье. Мария Шелли жарко ответила на рукопожатие. Одиночество этой женщины было видно так же ясно, как бывает виден пот на лбу или румянец стыда.
– Я не знаю, что вам рассказал отец… – робко проговорила она наконец, понизив голос и опустив глаза.
– Мария? – раздалось из глубины дома. – С кем ты там разговариваешь?
Она сразу замкнулась, помрачнев.
– Да, папа, я иду.
Последний ее взгляд, брошенный на нас, таил настоящее отчаяние. Повернувшись спиной, она легко уходила в сумрак дома, но я успел заметить на ее шее медальон – черную бабочку, развернувшую крылья. Тяжелые двери закрылись, и мы остались на лестничной клетке. Изнутри глухо доносились гневные тирады отца, отчитывающего за что-то дочь. Свет на лестнице вскоре погас. Мне показалось, что откуда-то пахнуло трупным смрадом. Послышались чьи-то тихие шаги на лестнице вверх. Запах исчез. Может, показалось.
– Идем-ка отсюда скорей, – попросил я Марину.

14

На обратном пути я заметил, что Марина то и дело исподтишка бросает на меня изучающий взгляд.
– А что, ты на Рождество не едешь домой?
Я отрицательно покачал головой, с напускной внимательностью изучая уличное движение.
– Почему же?
– Мои родители в постоянных разъездах. Мы уже много лет не встречались на Рождество.
Сам того не желая, я говорил отрывисто и почти злобно. Разговор оборвался. В молчании я проводил Марину до ворот их сада и простился.
Дождь начался, когда я уже подходил к школе. Сквозь его пелену я видел ряд окон четвертого этажа – свет был только в двух. Целых три недели никого не будет – все разъехались по домам, на рождественские каникулы. Так бывало каждый год – интернат на это время пустел, оставалась лишь парочка несчастных под присмотром своих наставников. Предыдущие два года мне бывало в это время несладко, а в это Рождество я нисколько не страдал – пожалуй, даже был доволен: мысль о том, чтобы уехать от Марины и Германа, казалась невыносимой. Мое одиночество кончилось.
Я прибавил к сотням моих восхождений по лестницам школы еще одно. Это крыло здания было совершенно пусто, и вокруг царила полная тишина. Может быть, оставалась донья Паула, пожилая вдова, которая убиралась на этажах и здесь же жила в маленькой комнате – оттуда доносилось бормотание включенного телевизора. Я прошел по коридору интерната мимо длинного ряда закрытых дверей, а когда добрался до своей и открыл ее, услышал такой громовой разряд, что испугался за здание – казалось, оно вздрогнуло. Молния была так ослепительна, что сверкнула сквозь щели закрытых ставен. Не раздеваясь, я рухнул на постель. Над городом бушевала гроза. Я достал карандашный рисунок Германа, сделанный им на пляже, и смотрел на Марину, пока не заснул от усталости. Проснувшись, я обнаружил, что все еще держу рисунок в руках, вцепившись в него во сне, как в чудодейственный амулет.
Пробуждение было резким, неприятным. Дул ветер, нагло ворвавшийся вместе с дождем в открытое окно, от холода зуб на зуб не попадал. Еще не очнувшись как следует, я испуганно нащупал выключатель лампочки в изголовье – свет не включился. Тогда я и заметил, что все еще судорожно сжимаю в руках рисунок Германа, с которым заснул. Я крепко протер лицо руками, и в этот момент в ноздри ударила вонь – ужасный смрад гниющей плоти. Прямо в моей комнате. Прямо в моей постели. Словно, пока я спал, кто-то бросил прямо на меня полуразложившийся труп кошки или вороны. Едва подавив рвотный позыв, я весь похолодел от паники: в комнате кто-то был. Тот, кто вошел вместе с ветром и дождем в открытое окно, пока я спал.
Едва дыша и вздрагивая, я ощупью пробрался к двери. Выключатель не сработал и там. Я выглянул в коридор, где тьма было совсем непроглядной, а гнилостный запах еще сильнее, как в звериной клетке. В торце коридора внезапно мелькнул свет и силуэт человека – кто-то входил в одну из комнат.
– Донья Паула? – прохрипел я.
Дверь в конце коридора закрылась – слабый отблеск света исчез, я снова оказался в полной темноте. Глубоко вздохнув, я шагнул в нее, не зная хорошенько, куда иду и зачем – и тут же остановился, потому что кто-то звал меня по имени. Свистящий, как змеиное шипение, шепот повторял его вновь и вновь. Как будто из соседней комнаты.
– Кто там? Это вы, донья Паула? – невпопад бормотал я, стараясь взять себя в руки и сохранять собственное достоинство, но дрожь во всем теле становилась лишь сильнее.
Я сделал еще один неуверенный шаг во тьму. Незнакомый голос, словно из кошмара, жестокий и недобрый, продолжал меня куда-то звать. Я никогда раньше не слышал его, этот голос. Дошло до того, что мне уже отказывали руки и ноги, я едва мог заставить себя двигаться, и тут дверь в мою спальню распахнулась у меня за спиной – распахнулась со свирепой силой, и на какую-то ужасную секунду мне показалось, что там разверзлась черная дыра, куда меня неудержимо втаскивает неведомая сила.
На моей постели, в центре комнаты, что-то поблескивало. С неожиданной четкостью я увидел, что это было: рисунок Германа, изображавший Марину, тот, с которым в руках я заснул. Но теперь его держали две других руки – два деревянных протеза крепко сжимали его.
С их грубо отрубленных торцов свисали какие-то кровавые лохмотья. Почему-то я сразу понял, что это искусственные руки Бенджамина Сентиса, те самые, которых недоставало его трупу, найденному в канализационном коллекторе под старым городом. Отрубленные начисто руки. Я никак не мог выдохнуть.
А смрад стал просто непереносимым, острым и плотным. С той ясностью, которая бывает лишь в сердцевине кошмара, я увидел, что со стены моей комнаты свисает, словно пальто, повешенное на вешалку, фигура марионетки в черном. Руки сложены на груди. Лицо опущено и скрыто прядями черных волос. Застыв на пороге, я наблюдал медленное движение этой головы вверх – она улыбалась мне своим страшным эмалевым оскалом. Из ее пальцев так же медленно выдвигались острые ногти-шила, словно змеи. Я смог сделать шаг назад, а бесплотный шипящий голос все повторял мое имя. Марионетка двинулась ко мне, пригнувшись, как гигантский черный паук. Я услышал собственный вопль и, отшатнувшись назад, захлопнул дверь, пытаясь отгородиться, но тут же, с дикой силой, на дверь обрушился удар, и десять острых когтей пронзили непрочное полотно двери. Я бросился бежать, слыша за спиной треск уступающего ударам дерева, а черному тоннелю нашего коридора не было конца. И вот когда лестница была уже в нескольких метрах, я обернулся и увидел, что силуэт жуткого существа, сползшего со стены спальни, почти меня догнал и скользит все быстрее. Его глаза светились, подсвечивая мрак. Мне пришел конец.
На подкашивающихся ногах я кинулся в коридор, ведущий в кухню – хорошо, что я выучил наизусть все закоулки родной школы, – и успел захлопнуть за собой дверь. Страшная тварь билась позади меня о дверь, сотрясая ее, и вот та не выдержала, упала, повалив меня на плитки кухонного пола. Бешеным перекатом я рванулся под стол и успел там спрятаться. Ноги чудовища были совсем рядом. В следующую минуту страшный грохот бьющихся стаканов и тарелок – оно сметало их вниз десятками – наполнил помещение, а пол покрылся слоем битого стекла. Я сумел схватить упавший рядом кухонный нож, но оно заметило и нагнулось надо мной, скалясь, как волк, лезущий в свое логово. Я вонзил нож прямо в центр образины – он вдруг мягко вошел туда, как в землю. Монстр отшатнулся, это дало мне возможность отступить в глубь кухни и поискать глазами, чем защитить себя. В открытой коробке лежали свечи, салфетки, газовая зажигалка – бесполезная сейчас ерунда, но зажигалка случайно осталась у меня в руке, когда тень моего врага уже летела на меня: острые когти выставлены вперед, смрад волной в лицо. Защищаясь от когтистой лапы, протянутой к моему горлу, я инстинктивно щелкнул зажигалкой, и лицо чудовища осветилось. Оно было не более чем в двадцати сантиметрах от меня. Я закрыл глаза и простился с жизнью. Этому не было конца – время тянулось и тянулось. И ничего не происходило.
Я открыл глаза и обнаружил, что стою в разгромленной кухне совершенно один. Шаги по коридору удалялись. Я постоял, потом осторожно пошел вслед и дошел за марионеткой до своей спальни. Заглянул в разбитый дверной проем. Существо рылось в моем рюкзаке. Схватило альбом с фотографиями, который я унес из оранжереи. Выпрямилось и посмотрело мне прямо в глаза. Его на миг обрисовала далекая зарница за окном. Я не успел ни шевельнуться, ни вымолвить слова, как он исчез за окном, по-прежнему открытым.
Я быстро подбежал к подоконнику, лег на него и стал жадно высматривать, куда же оно исчезло, и увидел: паучий силуэт с невероятным проворством скользил вниз по водосточной трубе. Черный плащ развевался на ветру. Существо спрыгнуло на крыши более низких строений восточного крыла здания и уверенно углубилось в путаницу из башенок, труб и горгулий. Словно пантера, изящными прыжками ушедшая в джунгли барселонских крыш под грозовым небом. Я стоял на месте, как парализованный. Наконец заметил, что на подоконнике кровь. Не моя. След из кровавых брызг вел в коридор. Значит, его. Я ранил ножом в лицо человеческое существо. Я тяжело сполз по стене, ноги не держали. Силы полностью оставили меня.
Не знаю, сколько времени я так просидел, скорчившись. Когда смог снова встать, понял, что на земле есть только одно место, где я найду защиту, утешение и помощь.

15

К дому Марины я подошел в темноте и пробирался через сад чуть ли не ощупью. Особняк я обошел кругом, чтобы пройти через кухню. К моему огромному облегчению, свет там еще горел: теплое мерцание огня освещало Марину за кухонным столом, что-то писавшую в своей заветной тетрадке даже в этот столь поздний час. Рядом с ней примостился Кафка. Я негромко стукнул в дверь костяшками пальцев и сразу вошел – было открыто. Марина подняла голову, и перо выпало из ее пальцев.
– Боже мой, Оскар! Что с тобой?.. – вскочила она в ужасе, коснулась моего исцарапанного лица, глянула на изодранную грязную одежду. – Что это было?

Лишь после двух чашек горячего кофе я смог связно изложить то, что это было, а точнее, что я смог вспомнить, причем не всегда уверенный в подлинности этих впечатлений: я дошел до того, что не поручился бы ни за адекватность собственных чувств, ни за здравость рассудка. Марина слушала, держа мои руки в своих, и я приходил в себя с каждой фразой. Подумалось мимолетно, что я наверняка выглядел куда хуже, чем мне казалось.
– Даже не думай об этом. Ты сейчас пойдешь отдыхать, немедленно, и останешься здесь сколько будет нужно.
– Спасибо.
Но в глазах Марины я видел тревогу, которую и сам чувствовал. Их с Германом дом был не более безопасным местом, чем любое другое. Чем бы ни было существо, которое нас преследовало, оно прекрасно знало, где нас искать.
– Что же делать, Оскар?
– Давай попробуем найти этого инспектора, которого назвал Шелли… да, Флориана… и разобраться, что же там произошло.
Марина вздохнула.
– А сейчас мне, наверное, все же лучше уйти, – еще раз предложил я.
– Я сказала, даже не думай. Я приготовлю тебе наверху комнату, рядом со своей. Пошли уже.
– А… а что подумает Герман?
– Герман будет в восторге от того, что ты проведешь Рождество с нами.
Я поплелся за нею наверх, на второй этаж дома, где еще никогда не был. Длинный коридор с рядом дубовых резных дверей тянулся бог знает в какую даль, слабо освещенный мерцанием свечей в канделябрах. Марина показала мне комнату в самом его конце. Мебель была по-настоящему старинной, но без пыли столетий – все сияло чистотой.
– Простыни только что постелены, одеяла в шкафу, замерзнешь – возьмешь. Так, полотенца здесь. Пижаму… а ну-ка, как тебе придется пижама Германа?
– Обмундирование полное, можно отправляться на Северный полюс, – я пришел в себя настолько, что смог пошутить.
– Запас карман не тянет. Устраивайся, я сейчас вернусь, – ее шаги затихли в коридоре.
Освободившись от лохмотьев, в которые превратилась моя одежда, я скользнул под пахнущие чистотой простыни. Никогда в жизни я еще не был так измотан. Глаза неудержимо смыкались, но тут вернулась Марина с какой-то хламидой метров двух длиной, происхождением не иначе как из сундуков средневековой инфанты.
– Избавь меня от этого, ради бога. И так посплю.
– Понимаешь, больше ничего подходящего не нашлось. Да ладно, не упрямься, тебе в ней будет отлично. И потом, подумай, что скажет Герман! Голый молодой красавец прямо в нашем доме?! Никогда в жизни. Надевай.
Она бросила музейный артефакт на мою кровать, поставила канделябр на столик рядом.
– Если что-то понадобится, стукни в стену, я услышу.
Мы молча глядели друг на друга. Марина отвела глаза первой.
– Спокойной ночи, Оскар, – шепнула она.
– Спокойной ночи.

А прямо в следующее мгновение я проснулся от яркого солнечного света, заливавшего всю просторную комнату. Окна выходили на восток, и восходящее над Барселоной светило било прямо в глаза. Моя одежда, оставленная ночью на стуле, исчезла. Мне только и оставалось, что проклясть коварную любезность моей заботливой хозяйки. Что за издевательство! Но снизу плыл просто невыносимо вкусный запах свежего хлеба и кофе, и я принес чувство собственного достоинства в жертву низменному зову плоти: напялил-таки невообразимую рубаху. Выйдя в коридор, я с восторгом заметил, что не только комната, но и весь дом насквозь просвечены солнцем. Прекрасные интерьеры просто сияли. Я чувствовал себя внутри зажженной елки. Снизу, из кухни, доносились беззаботные голоса хозяев дома. Я остановился в дверях и кашлянул. Марина, наливавшая кофе, не оторвалась от своего занятия, а Герман обернулся с улыбкой.
– Доброе утро, спящая красавица, – сказал он, вставая навстречу гостю с той подлинной благородной приветливостью аристократа, которую нельзя подделать. Благородство чувств было просто сутью Германа и никогда не замечалась им самим. Хозяин дома пододвинул мне стул, приглашая к столу.
– Доброе утро, Оскар, доброе утро! Я так рад вас видеть, – оживленно заговорил Герман. – Марина рассказала, что произошло в интернате. Пожалуйста, будьте как дома, и останьтесь с нами сколько вам понадобится. Поверьте: вы здесь желанный гость.
– Спасибо. Спасибо вам…
Марина в это время наливала мне кофе и с непередаваемой улыбочкой разглядывала мое стародевическое облачение.
– Боже, как тебе идет! Никогда не видела тебя таким красивым.
– Угу. Цветок душистых прерий. Где моя одежда, мучительница?
– Сохнет. Я ее выстирала.
Герман пододвинул ко мне корзинку с благоухающими круассанами, только что привезенными от Фойша. Выброс слюны у меня был почище, чем у собаки Павлова.
– Попробуйте, вам должно понравиться, – вежливо предложил Герман. – Среди круассанов выпечка Фойша держится где-то на уровне «мерседесов» среди машин. Что до мармелада, то он у нас скоро станет памятником самому себе, и все же рискните намазать его на круассан – может быть, поддастся.
Стараясь не рычать и не стонать, я пожрал все предлагаемое за время, которое оставило далеко позади все рекорды, поставленные спасшимися от кораблекрушения. Герман рассеянно закрылся газетой. Он был в прекрасном настроении и, хотя давно позавтракал, не выходил из-за стола, пока я не смел оттуда все, кроме столового серебра и тарелок. Свернул газету. Взглянул на часы.
– Папа, ты не опоздаешь на встречу со своим духовником?
Герман неохотно кивнул.
– Право, не знаю, для чего я так стараюсь… боюсь, мне не переиграть этого выдающегося темнилу… а уж ловушек у него больше, чем на минном поле…
– Ну же, взбодрись, – уговаривала его Марина, – вообрази, что это такая епитимья. А потом – отпущение грехов…
Я в изумлении слушал этот диалог, ничего не понимая.
– Шахматы, – пояснила Марина, видя мое ошеломление, – папа с нашим священником уже много лет в состоянии позиционной шахматной войны. У них напряженный и неустойчивый паритет.
– Друг мой Оскар, никогда не садитесь играть в шахматы с иезуитом, – сентенциозно изрек Герман, поднимаясь на ноги.
– Ни за что на свете. Желаю вам сегодня у него выиграть.
– Ну что ж, тогда, с вашего позволения…
Герман вооружился тростью черного дерева, облачился в плащ и шляпу и отправился на встречу со стратегически одаренным прелатом. Марина проводила его по саду, обратно же вернулась с моей высохшей одеждой.
– Прости, но, кажется, Кафка успел на ней поспать.
Действительно, одежда была чистой и сухой, но на всю округу благоухала котом.
– Когда я ходила за круассанами, позвонила из бара на площади в полицейское управление. Инспектор Виктор Флориан сейчас на пенсии, а живет в Вальвидрере. Телефона там нет, но я знаю адрес.
– Погоди минуту, я оденусь.
Станция фуникулера, ведущего на Вальвидреру, была в десяти минутах ходьбы от дома. Мы сами не заметили, как добрались туда неторопливым шагом и, купив билеты, оказались на платформе вагончика подвесной дороги. Холмы Вальвидреры мягкими линиями опоясывали город, повиснув над ним, как театральные ярусы над партером. Дома там, казавшиеся маленькими с такого расстояния, висели среди низких туч, словно елочные игрушки. Фуникулер медленно поднимался, а мы, приникнув к заднему стеклу вагончика, зачарованно наблюдали, как Барселона у нас под ногами расстилалась все дальше, к морю.
– Завидная, однако, работа – водить фуникулер, – предположил я. – Каждый день поднимать людей ближе к небу.
Марина скептически улыбнулась.
– Не согласна?
– Неужели это все, чего ты хочешь от жизни?
– Да не знаю я, чего жду от жизни. Не у всех жизненные перспективы столь ясны, как у Марины Блау, будущей лауреатки Нобелевской премии по литературе и хранительницы уникальной коллекции нижнего белья.
Марина вдруг стала такой серьезной и строгой, что я раскаялся в своей шутке.
– Кто не знает, куда он направляется, тот никуда и не прибудет, – холодно промолвила она.
Я показал свой билет:
– Я точно знаю, куда направляюсь!
Она отвела взгляд. Пару минут мы молча смотрели на панораму внизу. Проплыли мимо башни моей школы.
– Архитектура. Да, архитектура, – непроизвольно шепнул я вслух.
– Что?
– Архитектура – это то, чего я хочу. То, к чему я поднимаюсь. Ты первая, кому я это говорю.
Вот теперь она улыбалась мне. Фуникулер приближался к вершине горы, тарахтя, как старая стиральная машина.
– А мне всегда хотелось иметь собственную часовню. Что-нибудь предложите заказчику?
– Зачем часовню – целый собор. Разумеется, готический стиль. Дай время, и я тебе его построю.
Как раз в этот момент вагончик повернул, и солнце ударило ей в лицо. Никогда мне не забыть, как сверкали ее глаза – я ничего не видел, кроме этого света.
– Обещаешь? – она протянула мне руку ладонью кверху.
Я с силой ее пожал.
– Обещаю.

Мы нашли адрес, который Марина добыла в полицейском управлении: старый домик на самом обрыве. Сад весь зарос кустарником и бурьяном. Из них, как рука утопающей здесь индустриальной эры, торчал заржавевший почтовый ящик. Продравшись сквозь колючки ко входной двери, мы увидели облупленные стены, краска с которых под влажным морским ветром сходила, как обожженная кожа, и нагромождения связанных веревками картонных ящиков со старыми газетами. Инспектор Флориан не считал нужным тратиться на такие пустяки, как внешний вид.
– Вот где нужен архитектор, – заметила Марина.
– Или специалист по сносу…
Справа от двери красовался электрозвонок эпохи Эдисона, а из него во все стороны торчали провода. Я аккуратно постучал в дверь, стараясь не проломить гнилые доски насквозь или, чего доброго, не обрушить весь домишко под откос.
– Может, все-таки рискнуть нажать на кнопку звонка?
– Я туда пальцы совать не буду и тебе не советую, – ответил я и снова постучал.
Неожиданно дверь приоткрылась. В образовавшейся щели сантиметров в пять блестела накинутая из осторожности стальная цепочка, за нею – два глаза такого же стального цвета.
– Кто там?
– Вы Виктор Флориан?
– Допустим. Я спрашиваю, вы-то кто такие?
Властный голос без малейших признаков доброжелательности. Таким объявляют, что вам надлежит уплатить штраф за неправильную парковку.
– Мы вам хотим кое-что рассказать о Михаиле Колвенике. – Марина пошла ва-банк, пока дверь не захлопнулась.
И она тут же распахнулась настежь. Виктор Флориан был широк в кости, мускулист и одет в то, что ему, видимо, представлялось одеждой для спорта и отдыха. На лице навсегда застыло выражение, типичное для любого военного, лишенного войны, любого командира, которому больше некем командовать. Во рту – погасшая сигара, в нахмуренных бровях волос больше, чем у меня на голове.
– Кто такие? Откуда знаете про Колвеника? Кто дал мой адрес? – Флориан не произносил слова – он расстреливал нас ими. Тем не менее пропустил в комнаты, подозрительно осмотревшись по сторонам перед тем, как тщательно закрыть дверь – нет ли врагов на горизонте. Внутри было грязно и стоял крепкий запах; завалы бумаг напомнили бы древнюю Александрийскую библиотеку, если бы не были столь грязными, рваными и разбросанными по всей комнате – вентилятор шелестел ими, как ветер сухими листьями.
– Проходите.
Мы миновали комнату, стены которой украшала впечатляющая коллекция оружия – револьверы, автоматы, маузеры, ружья… иные революции начинались с куда меньшим боевым оснащением.
– Санта Мария… – пробормотал я.
– Помалкивай, ты не в церкви. – Флориан резко захлопнул дверь в свой арсенал.
Он вел нас в небольшую гостиную с прекрасным видом из окон – вся Барселона простиралась внизу в легкой дымке. Я подумал, что отставной инспектор на эту дымку сильно досадует, потому что она мешает ему наблюдать – раз уж нельзя его контролировать – город, над которым ему так хочется иметь власть. Даже теперь, на пенсии.
Он указал нам на диван с дырявой обивкой. На столе стояла до половины выеденная жестянка консервированной фасоли и открытая банка дешевого пива. Он обходился без стакана и тарелки. «Скромное обаяние жизни на государственной пенсии», – подумал я. Флориан уселся напротив, выхватил откуда-то дешевый будильник и поставил его перед нами.
– У вас пятнадцать минут. Если через четырнадцать минут я не услышу от вас, чего еще не знаю, потрачу пятнадцатую на то, чтобы вышвырнуть отсюда коленом под задницу.
Мы тем не менее говорили с Виктором Флорианом гораздо дольше, и по мере беседы сквозь брутальный защитный слой проступало лицо человека запуганного и до смерти усталого; человека, которому только и осталось, что сидеть в своем грязном скворечнике, перебирая старые газеты и надраивая старое оружие. Выслушав нас, Флориан внимательно осмотрел свою сигару, медленно зажег ее и задымил.
И только тогда, уставившись сквозь окно на туман над городом, заговорил.

16

– В 1945 году я был инспектором полицейской бригады здесь, в Барселоне. Просил перевода в Мадрид, но мне отказали – как раз начались события на Вело-Граннель. Дело в том, что бригада уже три года по заданию руководства отслеживала этого Михаила Колвеника – нувориша из иностранцев, в высшей степени подозрительного типа… но мы ничего на него не смогли найти. Мой предшественник копал, копал – и отказался, результатов не было. Вокруг Вело-Граннель были сооружены такие адвокатские укрепления, такая была на подступах к ним раскинута сеть из дочерних финансовых компаний… птица не долетит. Мне сверху намекнули, что для меня это дельце – отличный шанс продвинуться по службе. Таких шансов немного бывает в жизни, говорили мне, выиграешь – и окажешься в министерском кабинете, свободное расписание, личный шофер… Кто говорит «карьерист», тот говорит «идиот»; но это я понимаю только теперь.
Флориан сделал паузу, прочувствованно пыхнув дымом и сарказмом. Этот человек умел смеяться над собой. Он неосознанно жевал сигару, как ребенок – жевательную конфету.
– Я изучил дело и убедился: это только поверх оно имеет такой невинный вид запутанных финансовых махинаций с подозрением на мошенничество. Никто, понимаете, не знал, по какому ведомству его отнести и какой бригаде дать. Злоупотребления. Кража. Попытка убийства. И прочее. Заметьте, до тех пор мой опыт ограничивался случаями расхищения фондов, злоупотребления доверием, уклонения от налогов, мошенничества и преступной халатности. Мы в то время, может, не всегда их доводили до суда, но знали обо всех таких вещах в городе.
Флориан присоединил к дымке над Барселоной клуб сизого дыма от сигары. Он все больше нервничал.
– И все же вы взялись за дело Вело-Граннель? – спросила Марина.
– Да. Всё гордыня. Честолюбие проклятое, корысть, жажда власти, – ответил Флориан тоном, от которого, несомненно, в свое время содрогались многие преступники. Теперь этим тоном он говорил со своей совестью.
– Но ведь также и для того, чтобы найти правду… чтобы справедливость восторжествовала, – добавил я робко.
Флориан мне печально улыбнулся. Тридцать лет сплошных угрызений совести стояло за этой улыбкой.
– К началу сорок пятого Вело-Граннель была практически банкротом, – продолжал он. Три крупнейших банка Барселоны уже отказали ей в кредите, и счета были заморожены. С исчезновением финансовой базы рухнули и фиктивные искусственно созданные фирмы, и юридическая поддержка. Все исчезло, как дым. Земная слава… Большой Королевский театр, закрытый после трагедии, пережитой Евой Ириновой в день ее свадьбы, не дождался никакой реконструкции, наоборот, он постепенно разрушался. И основное производство, и мастерские встали, имущество было конфисковано. По городу ползли нехорошие слухи. А Михаил Колвеник, как ни в чем не бывало, устроил в Бирже роскошный праздник для сотен людей, демонстрируя стабильность и процветание. Хуже держался его партнер, Сентис, – он был на грани срыва. У них ведь не было реальных денег даже оплатить счет за коктейли, не говоря о еде. Приглашения были разосланы всей барселонской знати, всем крупным дельцам города… В день банкета дождь лил как из ведра. Биржу они украсили, как дворец из восточной сказки. Начиная с девяти часов вечера туда непрерывным потоком стекались лакеи приглашенных, все до одного – с вежливыми письменными извинениями их хозяев. Я приехал около полуночи. Михаил Колвеник сидел в зале в полном одиночестве: безукоризненный фрак, во рту сигарета – штучная, дорогущая, из Вены. Он поздоровался со мной, спокойно улыбнулся, предложил бокал шампанского. «Съешьте что-нибудь, инспектор, ради бога, ведь пропадет добро-то», – сказал он мне. До этого мы лично не встречались. Проговорили тогда целый час: он мне про книги говорил, которые читал в отрочестве, про путешествия, о которых он мечтал, да так и не совершил… Колвеник, я вам скажу, меня поразил. Сильная личность. Неотразимое обаяние. Помню его глаза очень умного человека. Я этого совсем не хотел, но мне он страшно понравился. Больше того, я ему искренне сострадал, хотя должен был отнестись к нему как охотник к дичи, то есть загнать под выстрелы. Я понял, что он хромой, когда, вставая, он оперся на палку из резной слоновой кости. «Наверное, это рекорд – потерять столько друзей за один день», – сказал я ему. Он ответил все с той же спокойной улыбкой: «Как вы ошибаетесь, инспектор! В таких случаях друзей никогда не приглашают». С той же невозмутимой учтивостью осведомился у меня, буду ли я его преследовать и дальше. Я ответил, что должен передать дело в суд. Помню дословно его реплику: «Что я должен сделать, друг мой Флориан, чтобы убедить вас не делать этого?» – «Убить меня», – вот как я ему ответил. «Всему свое время, инспектор», – бросил он через плечо с улыбкой и ушел, прихрамывая. Я его больше не видел… и я жив. Колвеник не исполнил угрозы.
Флориан остановился, чтобы глотнуть воды. Пил он так жадно, словно это был последний стакан воды на земле. Медленно облизал губы, успокаиваясь, и продолжил свой рассказ:
– С того дня Колвеник, всеми оставленный, жил со своей супругой взаперти в этом невообразимом архитектурном изыске, который себе спроектировал. Все последующие годы его в городе никто не видел. Доступ в особняк имели только два человека. Один – бывший шофер, Луис Кларет, несчастное существо, всей душой преданное Колвенику. Просто обожал его, отказался уйти даже после того, как стало нечем платить ему жалованье. А второй – его врач, доктор Шелли. Его мы тоже хорошо прощупывали. Кроме этих двоих, никто Колвеника больше не встречал. Поэтому мы без всякого доверия отнеслись к свидетельству Шелли о том, что Колвеник жив и безвылазно сидит в своем доме у парка Гуэлль, страдая от не известной науке болезни. Особенно после того, как ознакомились с его архивами и счетами. Собственно, мы были почти уверены, что Колвеник либо мертв, либо бежал за границу, а здесь в Барселоне разыгрывается какой-то фарс в типичном для него духе. Шелли стоял на своем: Колвеник тяжело болен, болезнь неясного происхождения, неизлечима и не позволяет пациенту показываться на люди. Ни под каким видом. Вот такой врачебный приговор. Ему никто не поверил – ни наш департамент, ни судья. 31 декабря 1948 года мы получили ордер на обыск особняка Колвеника и его арест. Дело в том, что большая часть документации по Вело-Граннель куда-то пропала, и мы думали найти ее в особняке. У нас было достаточно улик для предъявления ему обвинения в мошенничестве и уклонении от налогов. Ждать было нечего, и вместе с сорок восьмым годом должна была закончиться и свобода Колвеника. Подготовили специальный отряд захвата, наутро он выдвинулся к особняку в парке Гуэлль. С большими преступниками надо действовать осторожно, продуманно, с запасом прочности, стыда в этом нет…
Сигара Флориана снова погасла. Он бросил на нее прощальный взгляд и ткнул в цветочный горшок, уже, видно, давно служивший братской могилой для окурков.
– А ночью, накануне операции, в особняке вспыхнул страшный пожар, который полностью его разрушил. Обугленные трупы Колвеника и его супруги нашли в вестибюле – они умерли обнявшись. И наши надежды триумфально закрыть дело умерли вместе с ними. Я и сейчас уверен, что это был умышленный поджог. Не знаю точно… но какое-то время мне казалось, что за этим стоят Бенджамин Сентис и правление Вело-Граннель.
– Сентис? – перебил я его.
– Ну, ни для кого не было секретом, что Сентис Колвеника ненавидел – ведь тот как бы лишил его части отцовского наследства… да и всем остальным в правлении решительно не улыбалось тащить свои сомнительные делишки в судебное рассмотрение. А так – человека нет, и проблемы нет. Без Колвеника задача перестала иметь решение. Выражаясь в духе желтой прессы, огонь пожара очистил в ту ночь многие грязные руки. И положение осталось точно таким же, как при начале расследования: много подозрений и ни одного доказательства. Нечего расследовать – все стало золой и прахом. По сей день казус Вело-Граннель в нашем полицейском управлении считается самым запутанным и загадочным. А я его считаю самым выдающимся провалом в моей жизни.
– Но ведь в пожаре-то вы никак не виноваты, – заметил я.
– С моей карьерой было покончено навсегда. Перевели в отдел антиподрывной деятельности. Знаете, что это такое? Компания хитреньких охотников на призрачную дичь. Никто их как профессионалов ни во что не ставит. Я подал в отставку, но времена были не лучшие, от моего заработка зависела семья… вообще, бывший полицейский – это хуже чем никто. Он нигде работы не найдет. Людям осточертели слежка и доносы, и я их не виню. В общем, я остался на службе. Состояла она в том, что какой-нибудь ночью мы отрабатывали облаву – уныло шерстили самые замшелые общаги и пансионы в надежде найти среди отрепьев и заплесневелой бумаги экземпляр «Капитала»… целлофановый пакет с анархистской или там социалистической литературой, подвешенный на крюк где-нибудь над выгребной ямой… в таком вот духе. Начало сорок девятого – это кошмар, вспоминать даже не хочу. Жизнь для меня была кончена. Все, что могло кончиться плохо, кончалось еще хуже ожидаемого. Так мне казалось. Тринадцатого декабря сорок девятого, через год примерно после смерти Колвеника и его жены, нашли трупы двух моих сослуживцев по той полицейской бригаде, что вела дело Вело-Граннель. Расчлененка. На территории их бывшей фабрики в Борне, у складов. Они попались в примитивную ловушку: анонимное письмо обещало дать новую информацию по этому делу, назначалась встреча. Я всяких смертей навидался, но такой врагу не пожелаю. То, что мне предъявили для опознания в морге… то, как их растерзали… даже под колесами поезда не так страшно выходит… А ведь это были лучшие. Отличные полицейские, хорошо обученные. И вооруженные. Они были готовы ко всяким неожиданностям. Потом следствие показало, что по соседству слышали выстрелы. На месте преступления обнаружили четырнадцать девятимиллиметровых гильз – все из их табельного. И ни одного следа от пуль на стенах.
– Как же это объяснить? – спросила Марина.
– А никак. Я не понимаю. Это просто невозможно. Но было… было. Я ведь сам обследовал место преступления. Сам видел эти гильзы.
Мы с Мариной переглянулись.
– Может, выстрелы были сделаны в машину, во что-то движущееся, что потом исчезло оттуда, не оставив следов? – предположила Марина.
– Ха! Подружка у тебя подает надежды стать хорошим полицейским офицером! Да, именно такой гипотезы мы какое-то время придерживались, но ее ничто не подтверждало. Дело в том, что пули этого калибра рикошетят от металлических поверхностей, так или иначе оставляя после этого следы. Ни одного такого не было обнаружено.
Через несколько дней, на похоронах моих товарищей, я увидел Сентиса. Выглядел он – хоть самого в гроб клади. Видно, что несколько дней не спал, одежда грязная. А уж перегаром несло от него… Он мне тогда признался, что домой идти не осмеливается, ночует на вокзалах. «Я, Флориан, – говорит, – считай, что сам уже мертвый». Его-де жизнь ничего не стоит. Я тогда предложил ему обратиться в полицию, попросить защиты. Он только криво улыбнулся. Даже предложил ему ночевать у меня – отказался. «Нет, Флориан, не хочу, – говорит, – иметь на совести еще одну смерть». И тут же затерялся в толпе. За следующие считаные месяцы, меньше года, все без исключения члены правления Вело-Граннель перемерли. Выглядело это всегда одинаково и всегда как естественная смерть, не подкопаешься – инфаркт. Врачи пишут официальную бумагу, и дело закрыто. Заметьте – все как один умерли около полуночи, все в своих спальнях, все – растянувшись лицом вниз на полу, судя по позе, как бы убегая от чего-то… от смерти, не оставившей никаких материальных следов. Все, кроме Бенджамина Сентиса. Я после встречи на кладбище не видел его тридцать лет. Только вот теперь увиделись, пару недель назад.
– Перед самой его смертью, – добавил я.
Флориан кивнул.
– Он сам позвонил в комиссариат, искал меня. Вроде бы у него есть новая информация по тем преступлениям на складах фабрики и вообще по делу Вело-Граннель. Я перезвонил ему. Нес он всякий бред, но я все равно согласился с ним встретиться. Ну, не знаю – из жалости, что ли. Договорились на следующий день, на улице Принцессы, в одном кабачке. Он не явился. А еще через день старый друг из комиссариата мне звонит и сообщает новость насчет его трупа в канализации старого города. Протезы рук, которые ему сделал Колвеник, отрублены. Это стало известно газетам. А вот что им не стало известно: на стене тоннеля он кровью успел намазать слово. «Teufel».
– Teufel?
– Это по-немецки значит «дьявол», – перевела Марина.
– А еще это название бабочки, рисунок которой служил логотипом фабрики. Его Колвеник и придумал, – добавил Флориан.
– Этой черной бабочки?
Он молча кивнул.
– Почему ее так странно назвали? – спросила Марина.
– Не знаю, я не энтомолог. Знаю только, что Колвеник их коллекционировал, – ответил инспектор.
Приближалось обеденное время, и Флориан предложил дойти до бара у станции фуникулера. Мы все трое с облегчением покинули заплесневелый домишко.
Хозяин бара оказался приятелем Флориана и сразу провел нас к отдельному столику у окна.
– Что, шеф, внуки в гости приехали? – весело подмигнул он Флориану.
Тот только молча кивнул, не снисходя до объяснений. Нам принесли тортильи, томатный хлеб и пачку сигарет для инспектора. Принимаясь за еду – неожиданно вкусную, – Флориан продолжил свой рассказ.
– Я с самого начала расследования знал, что прошлое у Колвеника темное. В Праге не нашли никаких следов регистрации его рождения; по сути, неизвестны ни его настоящее имя, ни национальность.
– Так кто же он был?
– Я себе этот вопрос уже тридцать лет задаю. На самом деле коллеги из Праги нашли одного Михаила Колвеника – в списках «Волчьего дома».
– Какого дома? – спросил я.
– Так в Праге называется сумасшедший дом. Только я думаю, что Колвеник, известный нам, никогда там не бывал, а просто сумел присвоить имя одного из его обитателей. Колвеник – о нет, уж он-то сумасшедшим не был.
– Зачем же ему было брать имя душевнобольного пациента? – задумчиво спросила Марина.
– Да это как раз дело довольно обычное для того времени, – объяснил Флориан. – Во время войн и потрясений множеству людей бывает необходимо сменить имя, отсечь от себя опасное, нежелательное прошлое, как бы родиться заново. Вы по молодости лет не знаете, что такое война… а пока ее не отведаешь, людей и жизни не понимаешь…
– Так Колвенику, выходит, было что скрывать? – размышлял я вслух. Если пражская полиция знала о нем, стало быть, была причина?
– Да я-то думаю, просто совпадение имен, – возразил Флориан. – Если Колвеник из «Волчьего дома» – это наш Колвеник, то он не стоит внимания. Фигурировал там в одном деле, закрытом за отсутствием состава преступления. Подозревали убийство одного пражского хирурга, Антонина Колвеника, но следствие показало, что смерть была естественной.
– Так как же все-таки этот Михаил Колвеник оказался в доме скорби? – вернулась к тому же вопросу Марина.
Флориан поколебался, прежде чем ответить.
– Понимаете, там было подозрение, что он проводил какие-то манипуляции с телом покойного…
– В смысле?..
– В рапорте из Праги на этот счет не было уточнений, – сухо ответил отставной и стал сосредоточенно зажигать очередную сигарету.
Наступило долгое, неприятное молчание.
– А как насчет той истории, которую нам рассказал доктор Шелли? Насчет больного брата-близнеца, призвания, служения…
– А так, что это история, рассказанная Колвеником доктору Шелли. И не более того. Должен вам сказать, что Колвеник лгал, как дышал – легко и естественно. У доктора Шелли, в свою очередь, было много причин просто поверить ему, не вдаваясь в детали. Все финансирование клиники, до последней песеты, зависело от Колвеника, Шелли фактически был его служащим на окладе. В должности экзекутора…
– Позвольте, так брат-близнец и все остальное – это что, выдумка? – я был растерян. – А как же альбом с фотографиями больных с деформациями тела, научные изыскания…
– Лично я полагаю, что как раз брат-близнец существовал, – резко сказал Флориан.
– Так, значит?..
– Я думаю, что больной ребенок – это он сам.
– Простите, инспектор, но ведь…
– Я, дочка, сто лет как не инспектор.
– Но Виктором-то вы остались? Так вот, Виктор…
Я впервые увидел на лице отставного полицейского открытую, ясную улыбку. Она его очень красила.
– Так что за вопрос?
– Вы сказали, что при расследовании злоупотреблений и мошенничества на Вело-Граннель обнаружилось «кое-что еще»…
– Да. Сначала мы приняли те странные счета за обычные уловки при уходе от налогов: они затерялись среди многочисленных перечислений госпиталям, приютам и прочей как бы благотворительности. Я говорю о приличных суммах, регулярно переводимых с Вело-Граннель в городские морги и большие клиники с правом проведения аутопсии. Один мой подчиненный собрал целую пачку таких документов с подписью Шелли.
– Колвеник… он что, торговал трупами? – тихо проговорила Марина.
– Наоборот. Он их покупал. Десятками. В основном тела бомжей, бродяг, жертв суицида, одиноких стариков… таких очень много – невостребованных, никому не нужных. В городе, знаете ли, их многие тысячи, этих несчастных, забытых богом и людьми.
Радио бормотало в отдалении, словно эхо нашего разговора.
– А что же Колвеник делал с этими телами?
– Вот этого-то мы и не смогли узнать. Как ни стремились.
– Но ведь вы кое-что предполагали на этот счет, а, Виктор? – так же тихо спросила Марина.
– Нет!
Для полицейского, пусть отставного, врал он плохо. Неумело. Марина не настаивала. Инспектор как-то сдал, постарел на глазах, помрачнел. Словно тени прошлого встали вокруг него, легли на лицо, отняли энергию и напор. Сигарета слегка дрожала в его руке и словно сопротивлялась его тяжелым, медленным движениям.
– Что до оранжереи, куда вы попали… послушайте меня… не возвращайтесь туда больше никогда. Забудьте все, что видели. Вместе с альбомом, могилой, черной бабочкой, дамой, розой, Сентисом, Шелли. Забудьте и меня, дети, я просто старый маразматик, который сам не знает, что несет. Пока ваши собственные жизни не разрушены… хватит уже этого ужаса. Не троньте. Оставьте.
Он подозвал официанта, оплатил счет и строго сказал нам:
– Обещайте, что послушаетесь меня.
Я подумал, что уже поздно. Теперь не мы решали, оставить ли нам это дело, а оно решало, оставлять нас в покое или нет. После событий предыдущей ночи его добрые советы звучали как бессильные заклинания. Как утешительное вранье для маленьких детей.
– Мы не намерены рисковать жизнью, – мягко ответила Марина за нас обоих.
– Дорога в ад вымощена именно благими намерениями, – отвечал ей Флориан.

Инспектор проводил нас до вагончика фуникулера и дал телефон бара.
– Там меня хорошо знают. Звоните, если что, передадут. Звоните в любое время суток. Ману, хозяин бара, страдает хронической бессонницей, по ночам смотрит фильмы Би-би-си – все надеется выучить таким образом английский. Вы его не побеспокоите…
– Спасибо, Виктор. Просто слов не находим для благодарности…
– Не благодарите, а держитесь подальше от этого осиного гнезда.
Двери вагончика открылись. Мы попрощались.
– А вы, Виктор? Что будете делать вы? – спросила Марина.
– Что и все старики: перебирать воспоминания и спрашивать себя, как же так вышло, что жизнь пошла наперекосяк. Ну, все. Счастливо вам.
Мы уселись у окна, двери закрылись, вагончик заскользил вниз. Вечерело. Огни Вальвидреры медленно уплывали назад, а неподвижная фигурка Флориана на платформе становилась все меньше, пока не исчезла из виду.

Герман приготовил к нашему приходу итальянское блюдо с названием, звучавшим, как оперная ария. Мы уютно поужинали в кухне, слушая отчет Германа о его шахматной схватке с непобедимым иезуитом, очередной раз взявшим верх. Марина была непривычно молчалива, предоставив нам с Германом беседовать вдвоем. Я даже спросил себя, не сделал ли я чего-нибудь, что ее обидело. Герман предложил мне партию в шахматы.
– Я бы с радостью, но сегодня моя очередь мыть посуду, – объяснил я.
– Что ты, я сама охотно… – начала слабо возражать Марина у меня за спиной.
– Нет-нет, моя очередь…
Герман в соседней комнате расставлял фигуры на доске. Марина, не глядя на меня, уже мыла тарелки.
– Позволь, я помогу.
– Пойди лучше к нему. Герману нравится играть с тобой.
– Оскар, я готов, – раздался его голос из гостиной.
Я посмотрел на Марину. При свечах она показалась мне бледной и усталой.
– Ты хорошо себя чувствуешь?
Оглянувшись, она улыбнулась мне. Порой, когда она улыбалась вот так, я казался себе бестолковым и маленьким.
– Иди, иди. И дай ему выиграть.
– О, это нетрудно.
Я послушно оставил ее одну. Перешел в гостиную, к ее отцу. И сел за стол при свете хрустального канделябра, всей душой желая помочь Герману провести ближайший час так приятно, как это возможно для человека. Ибо этого хотела его любящая дочь.
– Ваш ход, Оскар.
Я его делаю. Он слегка кашляет.
– Должен напомнить вам, Оскар, что пешки так не ходят.
– Простите.
– Ничего, ничего. Это у вас от энтузиазма. Не поверите, до чего же я вам завидую. Молодость – капризная возлюбленная: пока учишься ее ценить, она уходит к другому и, заметьте, никогда не возвраща… ах! Что же это! Вы хотите сказать, я потерял пешку?
Уже после полуночи меня разбудил какой-то звук. Дом был погружен в темноту. Я сел в постели и снова прислушался. Кашель – глухой, надрывный, где-то внизу. Охваченный беспокойством, я вышел в коридор: звук шел с нижнего этажа. Дверь в комнату Марины открыта, ее кровать пуста. Меня кольнул страх.
– Марина!
Молчание. Я сбежал по холодным ступеням, стараясь не топать; внизу у лестницы мелькнули два зеленых глаза – Кафка. Кот тихо мяукнул и побежал впереди меня по темному коридору, в конце которого слабо светился прямоугольник открытой двери. Оттуда и слышался кашель. Плохой, болезненный. Как в агонии. Кафка подскочил к двери и застыл перед нею, жалобно мяуча. Я тихо позвал:
– Марина?
Долгая пауза.
– Входи, Оскар.
Она не сказала это, а простонала. Я вошел, набравшись духа. Свеча стояла прямо на полу и едва освещала огромную ванную комнату, мерцая в белом кафеле. Марина опиралась лбом о край раковины, дрожа и задыхаясь, мокрая от пота рубашка облепила ее тело, как саван. Лицо она отворачивала, но я увидел, что носом идет кровь, и пятна крови покрывают рубашку спереди.
– Что… чем помочь? – бессвязно бормотал я.
– Закрой скорее дверь. – Она это сказала уже твердо. – Сейчас же.
Я это сделал и снова подскочил к ней. Она была в лихорадке, пот заливал лицо, к которому прилипли пряди волос. Я кинулся было будить Германа, но она остановила меня, сжав руку с такой силой, которой нельзя было ожидать.
– Ни за что.
– Да ведь…
– Мне уже лучше.
– Ничего тебе не лучше!
– Оскар, не тревожь Германа! Тем более что он ничем не сможет помочь. И вообще, приступ уже прошел. Мне лучше.
Твердый и серьезный ее голос почему-то наводил на меня страх. Как загипнотизированный, я не мог оторвать глаз от ее лица, а она смотрела так, что я не смел ослушаться. Протянула руку, погладила меня по щеке.
– Да не бойся ты. Видишь – я уже пришла в себя.
Взяв мою руку, Марина приложила ее к своей груди. Сердце ее билось у меня в ладони, едва удерживаемое ребрами. Совершенно потерянный, я медленно отнял руку.
– Ну вот, понял? Как огурчик. Так, а теперь ты дашь мне честное слово, что Герман об этом не узнает.
– Да почему? – с досадой возразил я. – Ты вообще скажешь, наконец, что с тобой?
Она опустила лицо, выразившее на миг бесконечную усталость. Я замолк.
– Просто обещай.
– Слушай… надо к врачу.
– Оскар, дай мне слово.
– Даю. А ты дай слово пойти к доктору.
– Договорились. Я схожу к врачу, ты – ни слова Герману.
Она намочила полотенце и спокойными движениями вытерла с лица кровь.
– Ну вот, после такого зрелища ни одна девушка не может рассчитывать на продолжение романтических отношений!
– Не неси вздор.
Она продолжала умываться, поглядывая на меня в зеркало. Ее тонкое, дрожащее от слабости тело, обвитое влажной тканью рубашки, вдруг показалось мне прозрачно-тающим, исчезающим. С неожиданным удивлением я понял, что мы оба ничуть не смущены ее, да и моей, практической наготой. Марине было не до девической стыдливости – она дрожащими руками смывала с себя кровь и пот. Я нашел на вешалке купальный халат и помог ей завернуться. Она глубоко вздохнула, согреваясь.
– Чем тебе помочь, Марина? – прошептал я.
– Побудь здесь со мной немножко.
Она опустилась на стул возле зеркала. Попыталась привести в порядок волосы, спутанные, рассыпавшиеся по плечам, но не хватало сил – рука со щеткой падала в изнеможении.
– Дай-ка, – попросил я, отбирая у нее щетку.
Я медленно, осторожно причесывал ее. Наши взгляды, встречаясь в зеркале, тонули друг в друге. Марина взяла мою руку и прижала к своей щеке. Щека была мокрой от слез. Мне не хватило духу спросить, почему она плакала.

Я помог Марине снова улечься в постель. Она перестала дрожать, лицо слегка порозовело.
– Спасибо, – шепотом поблагодарила она меня.
Я рассудил, что отдых ей сейчас нужнее всего, и вернулся к себе в комнату. Ворочаясь в кровати, я напрасно призывал сон к себе самому: спокойствие не возвращалось. Нервно прислушивался я к поскрипываниям старого дома, к сухому шуму деревьев за окном. Беспричинная тревога донимала меня все сильней. Наверное, слишком многое случилось сразу. И слишком быстро. Мозг отказывался обрабатывать хаотичную информацию. В предрассветных сумерках я отчаянно боролся с распадающимися на осколки впечатлениями. Более всего меня пугало, что мои чувства к Марине вышли из-под контроля. Глядя на разгорающееся зимнее утро за окном, я наконец задремал.
Приснилось, что иду по залам пустынного, гулкого беломраморного дворца. Никого вокруг – только сотни мраморных статуй. И вот где-то далеко я вижу Марину, которую ведет за руку светящаяся фигура, похожая на ангела. Я бегу из последних сил, стараясь их догнать, а стены коридора сочатся кровью. Одна из дверей в коридоре отворяется, и появляется плавно скользящая Мария Шелли в длинном, волочащемся за ней саване. Она тянет ко мне руки – и вдруг рассыпается в прах. Я зову и зову Марину, но ответа нет, и нет конца коридору, но вот наконец ангел, ведущий Марину! Он поворачивается ко мне, и я вижу его настоящее лицо: белое с черными пустыми глазницами, а вокруг упруго раскачиваются белые змеи, как волосы. Он смеется, этот ангел, и смех его жесток. Он расправляет крылья над Мариной… они улетают… а сзади сгущается смрад, который ни с чем не спутаешь: это запах смерти. И он шепчет мое имя. Я оборачиваюсь и вижу черную бабочку – она летит прямо ко мне и садится мне на плечо.

17

Я проснулся, хватая ртом воздух, разбитый, словно не спал, а носил тяжести. В висках стучало, как после литра крепкого кофе. Судя по солнцу, было уж близко к полудню. Стрелки на циферблате будильника подтвердили мою догадку: половина первого. Я поспешил вниз. Напрасно – дом был пуст. В кухне на столе меня ожидал накрытый стол с остывшим завтраком и записка:

«Оскар! 
Мы поехали к врачу, вернемся к концу дня. Не забудь покормить Кафку. Увидимся за ужином. 
Марина». 

За завтраком, которому нельзя было не отдать должного, я все перечитывал записку, любуясь ее каллиграфией. Через минуту и Кафка удостоил меня своим присутствием – я налил ему молока. А вот что делать целый день, я не знал. Решил зайти в интернат, взять одежду, сказать донье Пауле, что я еду на каникулы к родным и что мою комнату поэтому можно не убирать ежедневно. Прогулка пошла мне на пользу, я почувствовал себя бодрее. На этот раз я как порядочный направился к главному входу и поднялся на третий этаж к донье Пауле.
Она была славной женщиной, очень ласковой с нами, воспитанниками, улыбчивой и пухленькой. «Я, знаете, от природы такая толстенькая», – любила она повторять, смеясь. Лет тридцать как овдовела и бог знает сколько видела в жизни всякого. Детей у нее не было, и даже сейчас, в свои шестьдесят, она это горько переживала, на улицах тоскливо поглядывала на детские коляски и маленьких детей. Жила она одиноко, компанию ей составляли только пара канареек и телевизор с огромным экраном, который по вечерам честно работал до последней минуты дня: донья Паула ложилась спать под напутственными взглядами королевской семьи с экрана, слушая государственный гимн. Руки у нее были вечно изъедены чистящими средствами, а лодыжки опухшими. Единственной роскошью в жизни этой женщины были, во-первых, регулярные визиты в парикмахерскую, а во-вторых, столь же регулярное чтение свежих номеров «Ола». Наряды герцогинь и звезд кино ее пленяли, а известия о светской жизни высших кругов общества доставляли искреннюю, невинную радость. Когда я постучал к ней в дверь, донья Паула как раз готовила себе приличную порцию гренков со сгущенкой и корицей. Верный телевизор обеспечил ей к гренкам общество Хоселито, ведущего цикла музыкальных передач «Вечерние встречи» – звучал «Пиренейский соловей».
– Здравствуйте, донья Паула, простите за беспокойство.
– Оскар! Заходи, солнышко, что ты, какое там беспокойство…
На экране Хоселито пел песенку барашку под благожелательными взглядами двух жандармов. Под экраном, на столике, немалое количество статуэток Святой Девы стояли почетным караулом вокруг фотографии покойного мужа – сверкающего филигранным пробором и фалангистской парадной формой. Донья Паула преклонялась перед памятью супруга и всеми его идеалами, но не отрицала и демократию, находя в ней много хорошего, особенно телевидение: ведь теперь оно работает весь день, объясняла она, да еще и в цвете.
– Ну, что скажешь, грохот-то стоял ночью, да? А землетрясение в Колумбии? Как сказали в новостях, я вся аж обмерла, и сердце так и зашлось…
– Донья Паула, вы не волнуйтесь так, Колумбия очень далеко, за океаном.
– А все же люди там такие же, как мы, и тоже говорят по-испански, вот я и говорю, страх какой…
– Вам не надо бы так переживать, донья Паула, поберегите себя, нам опасность не грозит. Я зашел сказать, что уезжаю на Рождество к своим. Так что не беспокойтесь насчет уборки комнаты.
– Да милый ты мой мальчик, Оскар! Радость-то какая!
Я вырос на глазах у этой женщины, и она меня почему-то очень любила. Не объясняя причин, была уверена в моих талантах: «Уж тебя-то бог наградил», – часто, смущая меня, повторяла она. Сейчас она настояла, чтоб я выпил стакан молока с печеньем ее личного изготовления, и я все съел, хотя был совершенно сыт. Потом еще посидел у нее, наблюдая за перипетиями экранной жизни и сочувственно выслушивая все, что говорила донья Паула, а говорила она без умолку. В сущности, у бедной женщины никогда не бывало собеседников.
– Вот молодец, а? – говорила она, указывая на Хоселито. – Что за красавчик! Что за душечка!
– Ваша правда, донья Паула. К сожалению, мне пора.
Я поцеловал ее в щеку на прощание и ушел в свою комнату собрать немного вещичек – чистого белья, пару штанов и рубах. Кинул все это в сумку и, не отвлекаясь более ни на что, свалил. Только зашел по пути в секретариат и повторил там, не моргнув глазом, свою байку о поездке на Рождество к родным. Уходя, я думал о том, что легко лгать я уже научился – теперь надо разбираться с тем, что далеко не так просто.
Ужинали в портретном зале. Герман, погруженный в себя, едва реагировал на окружающее. Порой, ловя мой взгляд, насильно улыбался, но и только. Марина несколько раз силилась донести до рта набранную ложку супа, да так и опускала ее назад в тарелку. Застольная беседа свелась к звяканью фарфора и потрескиванию свечей. Я не спрашивал ни о чем: было очевидно, что ничего хорошего о здоровье Германа доктор не сказал. Сразу после ужина Герман с извинениями ушел к себе – постаревший и усталый, каким я его еще не видел. За время нашего знакомства это был первый раз, когда он, находясь в портретном зале, ни разу не бросил взгляда на лицо Кирстен, покойной жены. Как только он ушел, Марина с тяжелым вздохом отодвинула тарелку с так и не тронутым супом.
– Слушай, ты ничего не съела.
– Я сыта.
– Марина… плохие новости?
– Поговорим о чем-нибудь другом. – Тон был сухой, почти враждебный.
Я сразу почувствовал, что навоображал себе лишнего. А правда-то в том, что дом этот чужой, и я здесь чужак, не член семьи, в дела которой мне лезть не следует. Иллюзии рушились.
– Прости, – пробормотала она через несколько страшных секунд. И протянула руку.
– Да ничего, – солгал я.
Я понес тарелки в кухню. Марина осталась в гостиной с мурлычащим Кафкой на коленях. Мытье заняло больше времени, чем я думал. Я ожесточенно оттирал тарелки, пока руки не занемели в холодной воде, а когда вернулся в зал, Марины уже не было. Только горели оставленные ею две свечи. Весь остальной дом был погружен во тьму и молчание. Я задул свечи и пошел в сад. По небу неслись длинные черные тучи. Ледяной ветер сухо шуршал ветками деревьев. В окне у Марины горел свет. Я подумал, что она, должно быть, лежит на постели лицом вниз. Через минуту свет погас, и дом стал таким же необитаемым с виду, каким показался мне тогда, в первый раз. Я прикинул, смогу ли заснуть, если улягусь, и понял, что томление тоски и тревоги в душе сильнее: не засну ни за что, снова проворочаюсь всю ночь, такую долгую. Лучше было предпринять что-то вроде продолжительной прогулки, которая если не прояснит мысли, то хотя бы утомит физически. Засунув руки в карманы, я зашагал по улице, и сразу начал накрапывать дождь. Ночь была ненастной, улицы безлюдными. Я часа два бродил по округе, но не обрел ни усталости мышц, ни покоя в душе; не помогали ни дождь, ни ветер, ни холод. Какая-то неясная, тревожная мысль не оставляла меня, и я не мог ни ясно ее выразить, ни избавиться от нее.
Меня занесло аж на кладбище Сарья. Я шел вдоль его ограды и смотрел сквозь нее на призрачные силуэты кладбищенского ландшафта. Дождь поливал черные каменные изваяния и покосившиеся кресты. Резко пахло сырой землей и увядшими цветами. Я прислонился к решетке. Металл обжег холодом. На руках остался ржавый след. Я пристально смотрел на кладбище, словно оно могло дать мне ответ, разъяснить, что началось тут и что теперь продолжает происходить. Но ответом мне были только смерть и молчание. Что я вообще здесь делаю темной ночью? Если я послушаюсь остатков своего бедного здравого смысла, то немедленно вернусь в особняк и просплю там сто часов без перерыва. За три последних месяца эта идея будет первой моей здравой мыслью!
Я решительно повернулся и пошел назад по темной, мрачной аллее старых кипарисов. Вдали вокруг одинокого фонаря светился ореол из дождя. Вдруг это пятно света исчезло: передо мной возник и все заслонил какой-то темный движущийся предмет. Одновременно послышалось цоканье лошадиных копыт по мостовой и фырканье; кони, черные, как сама ночь, с окутанными облаком пара мордами, разрезая дождевые потоки, быстро катили на кладбище, навстречу мне, черный же экипаж. На облучке сидел возница. Зрелище было анахроничное и неправдоподобное. Я очень хотел бы свернуть куда-нибудь в сторону, но повсюду были только решетка и стены. Земля слегка дрожала под ногами. Выхода не было: я полез вверх по решетке и, задыхаясь, спрыгнул с ограды вниз, на освященную землю кладбища.

18

Приземляться пришлось в мягкую, размокшую под дождем грязь. Между надгробиями текли уже настоящие ручьи, смывая увядшие цветы. Едва распрямившись, я поспешил скрыться за какой-то мраморной фигурой, воздевавшей руки к тучам. По ту стороны ограды повозка остановилась, возница спустился, запахнул длинный плащ и зажег фонарь. Кроме плаща до пола, на нем были широкополая шляпа и шарф, скрывавшие лицо. А экипаж я узнал – тот же, на котором дама в черном приезжала на Французский вокзал в то утро, когда дала мне открытку со знаком черной бабочки. На дверцах экипажа виднелось изображение такой же. Окна же были забраны черными бархатными занавесками. Я подумал, что дама в черном вполне может быть сейчас внутри.
Возница подошел к ограде, взявшись руками за прутья, и пристально всмотрелся во тьму кладбища. Я прижался к мраморной статуе, неподвижный, как она. Со стороны входа послышался звон ключей, звяканье металлической цепи, на которую запирались ворота. Я проклял про себя все на свете – шаги хлюпали по жидкой грязи, приближаясь к моему убежищу. Выйти? Я оглянулся на темноту у себя за спиной. Вдруг в просвете между туч выплыла луна, придав пейзажу совсем уж готический вид. Мокрые каменные плиты надгробий тускло блестели в окружающем их мраке. Я медленно отступал в глубь кладбища, прячась за статуями, и добрался до какого-то пышного мавзолея с тяжелыми, наглухо закрытыми дверями из стекла и кованого железа. Возница все приближался. Я затаился в темном углу. Он прошел, подняв фонарь, буквально в паре метров от меня; я перевел дух, глядя, как огонек удаляется в глубь кладбища, и вдруг меня осенило, куда это он направляется.
Конечно, здравый смысл бы возражал. Но я все равно пошел за возницей, по-прежнему прячась и переходя от одного надгробия к другому. Мы двигались к северной части кладбища, где с холма видна вся местность. Поднявшись туда, я видел, как внизу светился его фонарь, прислоненный к той самой безымянной могиле. Дождь хлестал по изображению черной бабочки на надгробии. Возница наклонился над плитой, вынул откуда-то из-под плаща что-то длинное, блеснувшее металлом, и оперся на этот предмет, как на посох. Только тут до меня дошло, что это лом и что он хочет вскрыть могилу. Я с трудом проглотил ком в горле. Бежать бы отсюда сломя голову – но я не мог двинуться с места. А возница, действуя ломом как рычагом, уже сдвигал могильную плиту с ее места. Наконец она подалась, скользнула вниз под собственным весом, сломавшись при этом надвое, и ударилась о землю. Открылась черная яма двухметровой глубины, возница посветил туда фонарем. Выглядело это как вход в ад. Внизу поблескивала полированная поверхность дорогого черного гроба. Возница поднял голову вверх, застыв совершенно неподвижно – и вдруг прыгнул вниз, в могилу. Это произошло так неожиданно и быстро, словно его поглотила земля. Невидимый мне, он что-то делал там внизу: трещало дерево, ломаясь под ударами. Тихо скользя по мокрой траве, я спустился вниз, осторожно, бесшумно приблизился к зеву могилы и заглянул туда.
Внизу набралась изрядная лужа. Возница как раз поднимал крышку гроба, которая подавалась с треском и скрипом. Куски гнилого дерева и грязные обрывки обивочной ткани легли в грязь. Гроб был пуст. Человек внизу застыл на минуту, затем пробормотал что-то, чего я не расслышал. Мне была самая пора убираться восвояси, да поскорее. Я сдвинулся с места – и неудачно: камешек из-под ноги упал в могилу и гулко ударил в гроб. Человек молниеносно обернулся на меня. В руке он держал направленный мне в грудь револьвер. Я рванул к выходу с кладбища, не помня себя, напролом, перепрыгивая через могилы и едва успевая огибать статуи. Возница кричал что-то, выбираясь из могильной ямы. Впереди уже была видна решетка и экипаж за нею. Я бежал прямо на них, задыхаясь, а возница за мной. Он быстро приближался. У меня оставалось лишь несколько секунд, чтобы найти убежище – ведь мой преследователь был вооружен. Выбор был невелик: молясь о том, что ему не придет в голову искать меня в таком месте, я мигом впрыгнул в багажный ящик сзади экипажа. Осторожно выглянув, я услышал, что возница уже бежит по кипарисовой аллее к экипажу.
Представил себе, что он сейчас видит: экипаж, пустую аллею под дождем… шаги затихли. Потом он обошел экипаж кругом. Я молился, чтобы меня не выдали следы на грязи. Он полез на облучок. Я не двигался. Длилось это просто бесконечно. Наконец заржали лошади, свистнул кнут, и толчок бросил меня на дно багажного ящика. Экипаж двинулся.
Мягкое покачивание и чавканье копыт по грязи аллеи быстро сменились нещадной тряской, от которой ныли одеревеневшие под дождем мускулы. Попытавшись высунуться, чтобы сориентироваться, я не смог этого сделать – тряска швыряла меня снова на дно ящика.
Однако мы уже выехали из Сарья. Я прикидывал шансы сохранить свою бедную башку целой при попытке выпрыгнуть на ходу, затем отверг эту идею. Измученное тело яростно отказывалось от дальнейших подвигов, к тому же было очень интересно, куда мы направляемся. И я положился на волю рока.
Поездка показалась мне невыносимо долгой. В своем положении чемодана на дне багажного ящика я не мог определить, где именно мы ехали; показалось, что многие и многие километры под бесконечным дождем. Я пытался сдержать мучительную дрожь под насквозь промокшей одеждой. Наконец шум оживленных городских магистралей остался позади, теперь экипаж ехал по пустынным и темным улицам. Вытянув шею и встав на цыпочки, я смог на несколько секунд выглянуть: узкие, как каменные ущелья, улицы, фонари, готического вида фасады. Растерянный, я снова сел на дно ящика: мы ехали по старому городу, где-то в районе Раваль. Запах болотной гнили поднимался от затопленных дождем водостоков. Еще около получаса мы петляли по узким улочкам в самом сердце барселонской тьмы, затем карета остановилась. По звукам я понял, что возница спустился, открыл ворота, медленно ввел коней и экипаж куда-то в помещение – судя по запаху, в конюшню. Ворота снова закрылись за нами.
Я сидел неподвижно. Возница распрягал коней, что-то неразборчиво говоря им ласковым голосом. В мой багажный ящик падал узкий луч света. Слышались шаги по соломе и плеск воды. Потом все стихло, шаги удалялись, и несколько минут я слышал только дыхание лошадей. Тогда я выскользнул из ящика в голубоватый сумрак конюшни. Сориентировавшись, осторожно направился к боковой двери – она вывела меня в помещение с балками под высоким потолком, ангар или гараж; я нашел в глубине его выход. Дверь была закрыта, но изнутри. Я открыл ее и тихо вышел, оказавшись на улице – в каком-то темном проулке, типичном для Раваля, таком узком, что разведенными руками можно коснуться домов на противоположных сторонах улицы. По мостовой потоками лился дождь. До угла было метров десять. Прокравшись туда, я осторожно выглянул: эта улица была более широкой, проезжей, освещенной солидными старинными фонарями, вокруг них туманными ореолами колыхался дождь. Конюшенные ворота действительно были в стене углового здания, с виду серого и убогого. Над воротами красовалась дата постройки: 1888. Отсюда мне стало видно, что конюшня – только пристройка к огромному блоку зданий, занимавших целый квартал. Одно из них было огромным, почти дворцовых размеров, но не сразу заметным, потому что его почти полностью скрывали строительные леса и грязные защитные полотнища. Размеры здания поражали – внутри легко мог поместиться кафедральный собор. Я тщетно вспоминал в Равале нечто подобное.
Подойдя поближе, я попробовал разглядеть что-нибудь сквозь щели строительных заграждений. Во тьме сквозили контуры модернистских маркиз, колонн, ряды окон, закрытых прихотливыми коваными решетками. Что это – билетные кассы? Похоже. Парадный арочный вход, как раз такой, который может пригрезиться, когда слушаешь сказки о замках, рыцарях и драконах… А вокруг – тьма, распад, забвение, плесень. Так вот что это такое, неожиданно понял я. Это и есть Большой Королевский театр, пышный памятник честолюбию Михаила Колвеника, безмерно любившего Еву Иринову… которая не дождалась часа своего торжества на его сцене. Колоссальная руина несостоявшегося счастья. Несчастный архитектурный ублюдок Саграда Фамилия и парижского «Опера». Теперь у него только одно событие в будущем: снос.
Я вернулся к пристройке с конюшней. Вход в нее – мрачные наглухо закрытые ворота – имел врезанную снизу меньшую дверку. Как в монастырях. Или тюрьмах. Дверь неожиданно подалась под моей рукой. Не заперта. Я вошел внутрь. Из ряда разбитых окон сверху сочился серый неприветливый свет. На хаотично протянутых полуоборванных веревках висели какие-то полусгнившие тряпки. Воняло нищетой, болезнями, дном жизни. Со стен текло – трубы здесь давно свое отслужили. Лужи, покрывавшие пол, конечно, не высыхали никогда. На стене сохранился ряд проржавевших почтовых ящиков. Я подошел поближе – почти все открыты, сломаны, не подписаны. Кроме одного. Я прочел под наслоением грязи: «Луис Кларет и Мила. № 3». 
Что-то оно мне напомнило, это имя, но я так и не вспомнил что. Быть может, здесь живет мой возница?.. Я повторил вслух несколько раз: «Луис Кларет». И память сработала. Именно это имя назвал инспектор Флориан: в последние годы жизни Колвеника к ним с Евой в особняк в парке Гуэлль имели доступ только двое – доктор Шелли и этот самый Кларет. Верный шофер, который не покинул хозяина и в нищете. Я стал рыться в карманах, лихорадочно ища телефон, который Флориан нам дал для связи, и уже почти нашел, когда наверху послышались шаги и голоса. Я метнулся на улицу.
Там я спрятался за углом, в узком проулке, наблюдая за дверью. Скоро вышел возница. Кларет. Он уходил под дождем, а я смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в сером мареве. Слышались только затихающие шаги.

19

Стараясь слиться с тенями на узких улочках, я следовал по пятам за Кларетом по нищему, зловонному кварталу. Я никогда не бывал здесь раньше, а Кларет уверенно мерил дорогу своими длинными ногами. Пока мы не свернули на Конде-дель Асальто, я так и не сориентировался. На Рамбла Кларет свернул влево, к площади Каталонии.
Здесь попадались редкие ночные прохожие, а цветочные киоски сверкали огнями на пустынном проспекте, как корабли, выброшенные на мель. Мы дошли до «Лисео», и Кларет перешел улицу. Он направлялся к парадному, где жили доктор Шелли с дочерью. Помедлив перед дверями, он достал из-под плаща предмет, сверкнувший под фонарем. Я узнал его револьвер.
Морды горгулий, украшавшие водосточные трубы на затейливо украшенном фасаде этого дома, извергали потоки воды. Под самой крышей сквозь дождь пробивался золотистый свет: он горел в кабинете доктора. Я представил себе, как Шелли сидит там в своем кресле, а сон к нему все не приходит, и нет ему покоя и утешения. Подбежав к закрывшейся за Кларетом двери, я уже не смог ее отворить: тот закрылся изнутри. Быстро осмотрев фасад в поисках другого входа, я отправился вокруг дома и нашел узкую пожарную лестницу на задней стене. Она достигала верхнего карниза, опоясывающего здание, а карниз – узкий каменный выступ – подходил к самым балконам фасада. До площадки перед кабинетом Шелли там была всего пара метров. Я полез вверх. Добравшись до карниза, еще раз прикинул, как мне двигаться дальше. Ширина карниза – примерно две мои ладони; вниз, в пропасть, где на дне едва видны тротуары Рамбла, лучше не смотреть. Глубоко вздохнув, я сделал первый шаг по карнизу.
Прильнув к стене, я одолевал один сантиметр за другим. Камень был скользким, вдобавок кое-где пошатывался под ногой. Я мог бы поклясться, что карниз сужается с каждым шагом, а стена за спиной так и норовит накрениться и столкнуть меня вниз. В барельефы на ней, изображавшие морды фавнов, я судорожно засовывал руки и крепко держался, когда двигался; ладно еще, что эти демонические твари не кусались. Больше того, с их ощутимой помощью я добрался наконец до решетки кованого железа, окружавшей балконную площадку перед окном Шелли. Окна кабинета запотели от дождя; лишь прижавшись к ним лицом, я смутно различил комнату. Мягко пошатав раму, я обнаружил, что окно не закрыто, и медленно приоткрыл его на пару сантиметров. В лицо пахнуло теплом и запахом горящего дерева. Доктор сидел в том же кресле перед камином, словно не двигался с места с тех пор, как я его там оставил. Дверь кабинета открылась. Кларет. Я опоздал.
– Предатель, ты не сдержал клятву! – Я впервые услышал голос Кларета ясно. Низкий и хриплый. У одного садовника в интернате такой же, у Даниэля. Ему на войне пуля перебила гортань. Врачи восстановили ее, но бедняга десять лет учился разговаривать заново. Когда он произносил слова, звучало это точно как сейчас у Кларета.
– Ты же мне сказал, что последний флакон разбился, – говорил Кларет, приближаясь к Шелли с револьвером в руке.
Тот даже не пошевелился. Револьвер был нацелен ему в голову.
– Как ты ошибаешься на мой счет, – устало сказал доктор.
Теперь Кларет стоял лицом к старику и целил прямо в лоб. Шелли поднял взгляд. Если он и боялся, то никак этого не показывал.
– Лжешь. Я должен бы тебя убить прямо сейчас, – хрипел Кларет, словно каждый слог давался ему с болью. Револьвер неподвижно смотрел дулом между глаз доктора.
– Сделай одолжение. – Шелли был абсолютно спокоен. – Я давно готов.
Я сглотнул, стараясь не шуметь. Кларет поставил револьвер на предохранитель.
– Ну, и где?
– Не здесь.
– Говори где!
– Сам знаешь.
Кларет шумно вздохнул. Рука с револьвером тяжело, медленно опустилась.
– Мы все обречены, – невыразительно сказал Шелли. – Чуть раньше, чуть позже… Ты никогда его не понимал, а сейчас понимаешь меньше, чем когда бы то ни было.
– Вот тебя я точно не понимаю, – проскрежетал Кларет. – Я не хочу умереть с грехом на совести.
Шелли горько засмеялся.
– Смерти не будет никакого дела до твоей совести, Кларет.
– Но мне-то есть дело!
Вдруг открылась дверь, вошла Мария Шелли.
– Папа? Ты как – все в порядке?
– Да, Мария, ложись спать, уже поздно. Просто ко мне зашел наш друг, Кларет… и он уже уходит.
Мария в нерешительности стояла на месте. Они с Кларетом непонятно переглянулись.
– Мария, делай, что сказано! Иди.
– Да, папа, иду.
Мария ушла. Шелли сидел неподвижно, уставившись в огонь.
– Заботься о своей совести, если больше не о чем. А у меня и без того есть о чем подумать – у меня дочь на руках. Ступай домой, Кларет. Ты ничего больше не можешь сделать. Никто ничего не может сделать. Ты что, не понял? Вспомни, как кончил Сентис.
– Он получил что заслужил, – припечатал Кларет.
– А тебе не терпится туда же?
– Я друзей не бросаю!
– Да. Это они бросают тебя, мой бедный Кларет, – пробормотал Шелли.
Кларет пошел к двери, но остановился, услышав просительный тон голоса старого доктора.
– Послушай…
Шелли с трудом добрался до шкафа рядом с письменным столом, вытащил из-за ворота маленький ключ на цепочке, открыл шкаф. Взял что-то внутри и протянул Кларету.
– На, возьми их. Я не применяю больше. Нет ни сил, ни веры.
Я напрягал зрение, стараясь увидеть, что он дал Кларету: вроде бы какой-то прозрачный футляр с серебристым содержимым. Капсулы? Пули?
Кларет уставился на содержимое футляра, потом на Шелли.
– Спасибо, – растерянно пробормотал он.
Доктор досадливо махнул рукой, отказываясь от его благодарности, а я смотрел, как Кларет быстро перезаряжает свой револьвер тем, что дал ему в футляре Шелли. Пули. Серебряные пули.
Старик же нервно потирал руки, дергался и не сводил глаз с Кларета.
– Послушай… – теперь доктор почти умолял. – Не надо… не ходи.
Тот только крутанул барабан.
– У меня нет выбора, – бросил он через плечо уже в дверях.
Он закрыл за собой дверь, и я в тот же миг пошел по карнизу назад. Дождь немного утих. Я торопился, чтобы не потерять из вида Кларета. Успел спуститься с пожарной лестницы и бегом обогнуть дом, когда он выходил на Рамбла; пока мы шли по ней вниз, мне удалось сократить дистанцию. Он свернул только на улицу Фернандо и пошел к площади Сан-Жауме. На Королевской площади я увидел телефон-автомат и подумал, что надо как можно скорее позвонить инспектору Флориану и рассказать ему о том, что я узнал, но останавливаться было нельзя – Кларет уходил.
Я шел позади, а он углублялся в Готический квартал Барселоны, и силуэт его терялся среди причудливых теней, которые невообразимые арки и мостики бросали на стены здешних дворцов. Мы были в зачарованном городе, в лабиринте легенды, и духи времени преследовали нас, как я преследовал его, а он – свою цель.

20

Мы свернули в маленький проулок позади собора. На углу был магазин карнавальных масок, и я сделал вид, что рассматриваю витрину, в то время как Кларет в двадцати метрах от меня пытался сдвинуть с места тяжелую металлическую крышку канализационного люка. Наконец она уступила его нажиму, и Кларет тут же полез в открывшуюся круглую дыру. Только тогда я рискнул подойти ближе. Внизу он, судя звукам, спускался по металлической лестнице. Осторожно заглянув вниз, я разглядел пятно света от его фонаря. Из канализационного колодца поднимался гнилостный запах. Пока были слышны шаги Кларета и пока не исчез слабый отсвет фонаря, я не двигался; наконец тьма поглотила и то и другое.
Самое время было позвонить Флориану. Оглядевшись, я увидел огни какой-то забегаловки, то ли все еще открытой в глухую ночь, то ли уже открытой с утра пораньше. Это был типичный винный погребок – в полуподвале старого, по крайней мере трехсотлетнего, здания – и так пропахший спиртным, что уже у входа сшибало с ног. Хозяин отличался столь же густым винным цветом лица и крошечными глазками. На голове у него красовалось что-то роде военной пилотки. Неприязненно подняв брови, он выжидающе уставился на меня. На стене за его спиной я мельком заметил знамя фашистской Голубой дивизии, большую фотографию памятника Долины Павших и портрет Муссолини.
– А ну вали отсюда, – выпалил он. – До пяти закрыто.
– Мне надо срочно позвонить. Разрешите, пожалуйста.
– В пять.
– Если бы я мог ждать до пяти, это не было бы срочно! У меня звонок в полицию, пожалуйста, скорее!
Хозяин кабачка внимательно оглядел меня и наконец показал на висящий на стене телефон.
– Дождись соединения. Тебе заплатить-то есть чем?
– Да, конечно, – солгал я.
Трубка была липкой от грязи. Рядом на столике лежали в блюде рекламные спичечные коробки с имперским орлом и названием кабачка: «СЛАВА. Винный погреб». Я воспользовался тем, что хозяин отвернулся, занявшись кассой, и набил карман спичками. Я улыбнулся его спине ангельской улыбкой и набрал номер Флориана. Длинные гудки казались бесконечными. Я уж стал бояться, что бессонница друга Флориана, бармена, изменила ему именно в эту ночь, и он сдался усыпляющему воздействию фильмов Би-би-си, но трубку все же взяли.
– Простите, что беспокою вас в такой час… да, доброе утро… но мне очень срочно нужен инспектор Флориан. Очень срочно. Он сам дал мне этот номер…
– Как вас зовут?
– Оскар Драй.
– Оскар кто?
Проявив выдержку, я продиктовал свою фамилию по буквам.
– Подождите. Я не знаю, дома ли Флориан, свет у него сейчас не горит. Подождете?
Я искоса взглянул на хозяина погребка, протиравшего стаканы под одобрительным взглядом Дуче, и рискнул:
– Да, подожду.
Ожидание тянулось и тянулось. Хозяин кабака подозрительно изучал меня, словно решал, похож ли я на фотографии беглых преступников. Я попробовал еще раз ему улыбнуться. Безответно.
– Простите, пожалуйста, нельзя ли мне чашку кофе с молоком? Продрог под дождем.
– В пять.
– А который час?
– До пяти еще много, – ответил он. – А ты точно в полицию звонишь?
– Если точно, то в жандармерию, – выкрутился я.
Наконец голос Флориана. Бодрый и громкий:
– Оскар? Ты где?
Я быстро и кратко рассказал ему о произошедшем. Когда дошел до спуска в канализационный люк, голос Флориана стал напряженным.
– Так, Оскар. Слушай и выполняй. Ты с места не сдвинешься, пока я не появлюсь. Жди меня где стоишь. Я через минуту буду в такси. Если что – беги, понял? И не останавливайся, пока не добежишь до комиссариата на Виа Лайетана. Спроси там Мендосу. Он меня знает. Ему можно доверять. И – ты слышишь меня? Ни при каких, подчеркиваю, ни при каких обстоятельствах не спускайся в люк! Понял?
– Вполне.
– Я скоро.
Он бросил трубку.
– Семьдесят песет, – немедленно выдал мне в спину хозяин. – Ночной тариф.
– В пять, мой генерал, – невозмутимо ответил я.
Брыли, свисавшие с его морды, перешли с цвета столового красного в цвет выдержанного риохского.
– Э, пацанчик, по роже захотел? – Он набычился, глазки яростно блеснули.
Я спохватился раньше, чем он успел вылезти из-за стойки вместе со своей франкистской пилоткой и жаждой порядка, и скрылся за углом. Флориана я решил ждать у лавочки с карнавальными масками. Он же сказал – недолго.

Колокола собора прозвонили четыре раза. Усталость подкрадывалась к телу, как стая голодных волков к деревне. Чтобы приглушить голод и слабость от недосыпа, я ходил кругами. Наконец шаги по мостовой. Я быстро обернулся, но фигура не имела ничего общего с отставным полицейским. Это была женщина. Я быстро, инстинктивно спрятался, подумав о даме в черном, которая пришла за мной. Но силуэт, мягко плывущий над мокрой мостовой, принадлежал Марии Шелли, дочери доктора. Она пересекла улицу и прошла мимо, не заметив меня.
Ей был нужен не я – канализационный люк. Она наклонилась над ним, вглядываясь в темноту; в руке у нее я заметил стеклянный флакон. Лицо сияло в лунном свете. Она улыбалась. Я вдруг понял, что дела плохи. Что-то в ней было не так. Нормальной она не выглядела, во всяком случае. Скорее как сомнамбула. Была ли она в трансе? Это первое, что пришло мне в голову. Я предпочитал вариант транса и гипноза. Чтобы не рассматривать другие варианты. Я размышлял, не подойти ли к ней; может, надо тронуть ее за руку, назвать по имени, или что делают в таких случаях. Я набрался духу и пошел к ней – но в ту же секунду она выпрямилась, словно телепатически почувствовав мое приближение, и быстрым кошачьим движением обернулась ко мне. У меня кровь застыла в жилах, когда я увидел выражение ее лица, ее ужасную улыбку, ее блестящие глаза.
– Уходи! – прошипела она каким-то незнакомым голосом.
– Мария… – Я не мог собраться с мыслями.
И вдруг, в ту же секунду, она спрыгнула в люк. Я испуганно побежал туда, боясь увидеть на дне колодца ее изуродованное тело. Лунный луч позволял видеть, как белеет внизу ее лицо.
– Мария! – кричал я. – Подождите, я сейчас!
Я ринулся вниз по железной лестнице. Навстречу поднимался мерзкий запах гниения, который через пару метров стал невыносимым. Пятно света на дне еле брезжило. Я зажег спичку. То, что предстало моим глазам, было фантастичным.
Круглая дыра тоннеля уходила в непроглядную тьму. Сырость, плесень, крысиный писк. Гулкое эхо бесконечных тоннелей под огромным городом. На стене – едва читаемая под грязью какая-то надпись. Я вгляделся:

СГАБ/1881 
коллектор сектор IV/уровень 2–66 прогон 

С другой стороны тоннеля, в котором я стоял, обвалилась облицовка, и подземные воды сочились по стенам, собираясь на полу в лужи. Под облицовкой обнажились слои старинных фундаментов, частично сохранившихся, но смятых, утопленных друг в друге тяжестью города и времени.
Я смотрел на подземные останки старой Барселоны, на которых, торжествуя, стоял под солнцем нынешний город, не зная о своей неизбежной судьбе. Так вот в каком месте Сентис принял свою смерть. Я зажег еще одну спичку.
Борясь с приступами тошноты из-за усиливающейся вони, я двинулся по следам.
– Мария?..
Я испугался собственного голоса – так странно, потусторонне он здесь звучал, и решил помалкивать. Впереди в тоннеле, как мошкара в воздухе, роились десятки тусклых красных огоньков. Крысы. Огонек спички пока держал их на расстоянии.
Я стоял в размышлениях, продвигаться ли дальше, когда услышал издалека чей-то голос. Взглянул вверх – в люке Флориан не показывался. Голос послышался снова. Я вздохнул и двинулся в темноту.
Тоннель, по которому я шел, сильно походил на кишечник какой-то твари. По дну бежал ручей сточных вод с их тошнотворным запахом. Я продвигался вперед, освещая путь спичками, опасаясь остаться в темноте, зажигал их одну от другой. К счастью, оказалось, что обоняние пластично, и я почти привык к смраду этой городской клоаки. Зато падала температура, и сырость проникала всюду – под одежду, под волосы, под кожу.
Через несколько метров я увидел на стене грубо нарисованный красным крест. Потом еще несколько таких же. На полу что-то тускло блеснуло – оказалось, фотоснимок. Я сразу узнал, наклонившись над ним, что это одна из фотографий, которые мы нашли в оранжерее. Дальше лежало еще несколько, из того же альбома, смятые и порванные. Наконец, я увидел и сам альбом – растерзанный чуть ли не в клочья. Я взял его в руки. Все страницы пустые. Словно тот, кто искал какую-то фотографию, не нашел ее и в ярости уничтожил альбом.
Я стоял на пересечении тоннелей в камере, служившей, должно быть, чем-то вроде смесителя или распределителя потоков. Подняв голову, я с тревогой понял, что один из тоннелей, идущих вертикально сверху, открывается прямо над моей головой. Кажется, там была и решетка. Поднял спичку, чтобы ее рассмотреть, но сквозняк, сильный в этом месте, ее задул. И вот тогда, в темноте, я и услышал эти звуки – словно кто-то, чавкая по грязи, шлепая по стенам чем-то липким, медленно приближается ко мне. В затылке похолодело, я не сразу смог заставить себя двинуться с места – взять спички, чиркнуть. Спичка не зажигалась. А звуки усиливались. Сомнений не оставалось: кто-то живой, но не крысы, продвигался в мою сторону. И усилилась вонь, ставшая просто чудовищной. Наконец огонек вспыхнул, ослепив меня на миг, а в следующий я увидел что-то, ползущее в мою сторону по тоннелю. Фигуры походили на пауков. Спичка погасла, выпав из моей задрожавшей руки. Я хотел, но не мог бежать на подгибающихся ногах.
И вдруг темноту пронзил луч света, а воздух – крик:
– Оскар!
Инспектор Флориан бежал ко мне по боковому тоннелю, держа в одной руке фонарь, в другой – револьвер. Добежав до меня, он быстро обшарил фонарем темноту вокруг. Мы оба прислушались к звукам, с которыми паукообразные силуэты отступали от света в глубь тоннеля. Флориан держал пистолет на изготовку.
– Что это было?
Я хотел ответить, но голос подвел меня так же, как и ноги.
– А какого черта ты делаешь тут внизу?
– Мария… – смог выдавить я.
– Какая?
– Пока я ждал вас, увидел Марию Шелли. Она прыгнула в этот люк.
– Дочь Шелли? – изумленно переспросил Флориан. – Она здесь?
– Да.
– Что, и Кларет?
– Этого не знаю. Я дошел по следам только досюда…
Флориан осматривался, шаря фонариком по стенам. В конце галереи обнаружилась маленькая металлическая дверца, изъеденная ржавчиной. Он нахмурился, мы переглянулись и подвинулись поближе друг к другу.
– Это те самые тоннели, в которых нашли Сентиса?
Флориан молча кивнул, указав в глубь одного из тоннелей.
– Этот коллектор очень обширный, он тянется до старого рынка Борне. Сентиса нашли здесь, но есть признаки того, что его тащили из другого места.
– А фабрика Вело-Граннель ведь тоже здесь рядом?
Флориан снова молча кивнул.
– Как вы думаете, ведь эти тоннели можно использовать как подземные переходы между фабрикой и…
– Слушай, подержи-ка фонарь, – прервал меня Флориан. – И это.
Он протянул мне револьвер. Я держал «это», пока он взламывал железную дверцу в стене. Револьвер весил больше, чем я ожидал. Я положил палец на курок и залюбовался получившимся зрелищем. Флориан, заметив мои игры, бросил свирепый взгляд.
– Давай-ка без баловства. Оружие чувствует придурка. Не успеешь оглянуться, а пуля разнесет тебе голову на части, как арбуз.
Дверца поддалась. Представить смрад сильнее, чем в тоннеле, было трудно, но оттуда пошла волна такой густоты, что мы отступили, закрыв лица и борясь с позывами к рвоте.
– Черт, да что ж там может быть внутри! – воскликнул Флориан.
Он обвязал лицо платком, закрыв нос и рот. Я протянул ему револьвер, сам же держал фонарь. Флориан распахнул дверцу ударом ноги. Я посветил внутрь – ничего не видно. Флориан взвел курок и вошел в двери. Мне приказал:
– Оставайся на месте.
Но я проигнорировал его слова и пошел за ним. Из-за нее послышался голос Флориана:
– Господи!
Я влез следом и при взгляде на то, что открылось под светом фонаря, задохнулся. Душа отказывалась принимать это, разум не мог поверить в то, что видели глаза. Беспорядочно сваленные в кучи, подвешенные на крючьях, повсюду громоздились неподвижные, разъятые тела. На больших столах в беспорядке лежали странные инструменты и механизмы из металла, дерева и пластика. За стеклом виднелись ряды каких-то флаконов, наборы старинных стеклянных шприцов. Целую стену занимала коллекция хирургических инструментов, заржавленных и почерневших.
– Что это? – напряженным голосом спросил Флориан.
На одном из столов лежала распростертая фигура из дерева, кожи, костей и металла. Что-то вроде зловещей недоделанной игрушки. Она изображала ребенка с круглыми глазами рептилии; из черного рта высовывался раздвоенный язык.
– Это его мастерская. Здесь он их и делал, – вырвалось у меня.
Глаза невероятной куклы-рептилии двинулись… посмотрели на меня… голова стала поворачиваться. Слышались звуки плохо работающего механизма, вроде звяканья механического будильника, когда его заводят. Раздвоенный язык облизал губы. Зрачки куклы-рептилии уставились прямо мне в глаза. Оно улыбалось.
– Так. Уходим, – быстро сказал Флориан. – Немедленно!
Мы выскочили в тоннель и закрыли за собой железную дверцу. Флориан с трудом восстанавливал дыхание. Я не мог говорить и не знал, что делать. Флориан взял у меня из дрожащих рук фонарь и посветил им во все стороны. Я заметил, что в луче блеснули падающие капли – одна, и другая, и несколько подряд. Они блестели красным. Кровь. Мы молча переглянулись. С потолка капала кровь. Флориан жестом велел отойти в сторону и медленно поднял луч фонаря вверх. Казалось невероятным, что его твердая, сильная рука может дрожать, но так было. Побледневшее лицо, однако, оставалось спокойным.
– Беги! – Это было все, что он мне сказал. – Скорей бегом отсюда!
В его последнем взгляде я прочел ужас и смертельную тоску. Это был взгляд человека, который знает о своей скорой и неминуемой смерти. Он поднял револьвер. Он хотел было сказать еще что-то, но тут черная фигура обрушилась на него, одновременно прозвучал выстрел, взвизгнув рикошетом о стену, фонарь упал в воду, а тело Флориана с такой силой ударилось о почерневшие плитки облицовки тоннеля, что они осыпались, оставив на стене след в форме креста. Почему-то я был уверен, что неведомая сила швырнула о стенку уже мертвое тело моего друга, теперь лежавшее на полу бесформенной массой.
Я бросился бежать, отчаянно пытаясь найти выход из страшного места. Повсюду нарастал вой, множась в тоннельном эхе. Изо всех углов, сколько я мог понять в темноте, ползли паукообразные тени. Так я еще не бегал никогда в жизни – подгоняемый завыванием за спиной, задыхаясь и спотыкаясь. В глазах все стояло тело Флориана, расплющенное о стену коллектора.
Я уже различал люк и лестницу, когда прямо передо мной, в нескольких метрах, возникла тень, преграждая путь к выходу наверх. Я остановился, словно налетел на преграду. Слабый свет сверху позволял различить черно-белые ромбы на одежде и страшную улыбку арлекина: стеклянные глаза, блеснувшие сталью клыки в эмалевой щели красного рта. Я шагнул назад. На плечи мне легли тяжелые холодные ладони, металлические острия ногтей вонзились в одежду и кожу. Что-то липкое и плотное охватило шею. Оно затягивалось, лишая меня воздуха. Уже чернело в глазах. Я успел почувствовать, что не только шею, но и щиколотки мне обвивает плотный холодный жгут, и увидел, что арлекин упал на колени, протянув ко мне руки. Сознание уходило, и я молился о том, чтобы оно покинуло меня как можно скорее. Но я еще успел ясно увидеть, как голова арлекина разлетелась на куски, усеяв все вокруг металлическими и деревянными осколками.
Это был выстрел – я понял это по звуку и резкому запаху пороха. Арлекин валялся у меня под ногами. Второй выстрел привел к тому, что мою шею отпустили, я со свистом глотнул раскрытым ртом пороховые газы и повалился навзничь на арлекина. Потом почувствовал, как что-то тянет меня вверх; ощущения были такие, словно человек наклонился надо мной и пытается поставить на ноги.
Еще я помню свет утреннего неба над собой и боль в легких, когда наконец вдохнул чистый холодный воздух. Затем я окончательно потерял сознание, но в бреду надо мной били колокола, а подо мной – цокали копыта лошадей.

21

Я пришел в себя в комнате, смутно мне знакомой. Приоткрытые ставни пропускали чистые, прозрачные солнечные лучи. Кто-то молча стоял надо мною. Марина.
– Добро пожаловать в мир живых, Оскар.
Я вскочил было, но навалилась тошнота, в глазах потемнело, в мозг вонзились стальные беспощадные иглы. Марина помогла мне улечься и поддержала голову, пока приступ не прошел.
– Тихо, тихо, – успокаивающе шептала она.
– Как я здесь оказался?
– Тебя привезли на рассвете. В старинной карете. Человек не назвался и быстро укатил.
– Кларет… – пробормотал я, медленно, по кусочкам восстанавливая в памяти прошедшую ночь.
Это Кларет, конечно, вытащил меня из коллектора и привез в особняк в Сарья. Я обязан ему жизнью.
– Ты задал мне страху, Оскар! Где ты был? Всю ночь тебя искала, ждала… Обещай, что больше никогда в жизни… слышишь?
Движения давались с трудом. Даже кивнуть я не мог. Только смотрел. Марина дала мне попить свежей воды. Я жадно выпил весь стакан.
– Еще?
Я закрыл глаза, слушая, как льется в стакан новая порция воды.
– Как Герман? – прошептал я.
– Он в студии. Очень о тебе беспокоился, спрашивал, куда ты исчез. Я сказала, съел что-то не то, скоро появишься.
– И он тебе поверил?
– Папа верит всему, что я говорю, – ответила Марина серьезно.
И протянула мне стакан воды.
– Он ведь больше не пишет. Что он делает часами в студии?
Марина смерила мне пульс, взяв за запястье.
– Мой отец художник, – сказала она со вздохом, – а художники никогда не живут в настоящем – только в будущем. Или в прошлом. Герман живет в своих воспоминаниях. Больше ему негде жить.
– Но у него есть ты.
– Я – лучшее его воспоминание, – глядя мне в глаза, тихо вымолвила Марина. – Я сейчас тебя покормлю. Надо восстанавливать силы.
Я в ужасе сделал рукой отрицающий жест. От одной мысли о еде поднималась волна тошноты. Марина снова приподняла мне голову и дала воды. Чистая свежая вода – это лучший из даров господних.
– Который час?
– Скоро вечер. Ты проспал восемь часов.
Она положила мне на лоб прохладную ладонь.
– Хоть температуры нет, слава богу.
Я улыбался ей, а она смотрела на меня, серьезная, бледная.
– Ты бредил, знаешь ли. Кричал во сне.
– И что я говорил?
– Всякий бред, что же еще.
Я дотронулся до горла. Распухшее и болезненное.
– Полегче, – Марина отвела мои руки. – У тебя нехорошая рана на шее, и все плечи и спина исполосованы как бритвой. Кто тебя так?
– Не знаю…
Марина нетерпеливо вздохнула.
– Знал бы ты, как я тут тебя искала… просто агония какая-то. Совершенно не понимала, что делать. Позвонила в бар, чтобы вызвать Флориана, – мне там сказали, что он поговорил с тобой по телефону и ушел, не сказав куда. Перед рассветом я звонила опять – он еще не вернулся…
– Флориан мертв, – голос мой дрогнул. Бедный инспектор. – В общем, вчера ночью я вышел погулять и дошел до кладбища.
– Да ты в своем ли уме! – в ужасе перебила меня Марина.
Конечно, она была права. Третий стакан воды, немедленно данный мне ею, я выхлебал так же жадно, как два предыдущих. Затем не торопясь изложил ей по порядку ночные события. Когда я закончил, Марина долго смотрела мне в лицо, не говоря ни слова. Казалось, она озабочена чем-то еще – чем-то, не связанным напрямую с моими злоключениями. Тут она стала настаивать, чтобы я съел принесенный завтрак, без аппетита или с ним. Горячее какао и выпечка. Не успокоилась, пока я не продемонстрировал героизм, поглотив гренок размером с автомобиль и половину пирога. Сахар, поступивший в кровь, подстегнул силы духа: я сразу почувствовал себя бодрее.
– Пока ты спал, я тут тоже играла в сыщиков, – сказала Марина, кладя на столик толстый, переплетенный в кожу том.
Я всмотрелся в название.
– Заинтересовалась энтомологией?
– Только объектами ее изучения. Я отыскала нашу с тобой старую знакомую, черную бабочку.
– Teufel…
– Прелестное создание, знаешь ли. Живет в подвалах и подземных ходах, подальше от света. Цикл жизни – четырнадцать дней. Перед смертью зарывается в гниющие останки, и через три дня появляется новая куколка.
– То есть она как бы возрождается?
– Если угодно.
– А чем она там кормится, интересно… ведь под землей ни цветов, ни пыльцы…
– Она пожирает собственное потомство, – пояснила Марина. – Вот, тут все подробно изложено. Все восхитительные подробности жизни наших столь достойных подражания братьев меньших, насекомых.
Марина подошла к окну и раздернула шторы. Солнечный свет затопил комнату, сама же она осталась у окна, задумавшись. Я почти физически ощущал напряженное биение ее мысли.
– Не понимаю, какой смысл в том, чтобы сначала нападать на тебя, чтобы отобрать фотоальбом, а потом бросить его вместе с разодранными в клочья фотографиями.
– Может, напавший на меня в интернате искал в альбоме что-то одно, конкретное…
– Но, что бы это ни было, он его не нашел, – заключила Марина.
– Доктор Шелли… – медленно начал я, вспоминая неожиданно что-то не до конца ясное.
Марина выжидающе молчала.
– Помнишь, когда мы к нему ходили, он настойчиво хотел оставить у себя одну фотографию?
– Да, и он ее действительно забрал себе.
– Мало того – он ее сжег. Я случайно это видел, когда уходил.
– А зачем он хотел ее уничтожить?
– Зачем обычно уничтожают улики?… На ней было что-то, что он не желал показывать, – возбужденно продолжал я, поднимаясь с постели.
– И куда это ты собрался, позволь узнать?
– К Луису Кларету, – я был тверд. – У него ключи к этому делу.
– Только через мой труп, – объявила Марина, опираясь спиной о дверь. – Ты останешься в постели еще по крайней мере сутки. Вспомни, что инспектор Флориан отдал жизнь за то, чтоб ты мог спастись.
– За ближайшие двадцать четыре часа существа из коллектора найдут нас и явятся сюда. Единственный способ избежать этого – действовать, опережая их. Инспектору Флориану я обязан не только жизнью: на мне теперь лежит его долг – восстановления порядка и закона.
– Шелли сказал, что мертвым плевать на справедливость, – тихо сказала Марина. – Может быть, он прав.
– Может быть, – допустил я. – Но пока я жив, мне не наплевать.
Когда мы добрались до Раваля, уже сгущались тени, в проулках стоял сырой туман, подсвеченный красноватыми огнями подозрительных баров и окнами трущоб. Дружественный шум затопленной огнями, людной Рамбла остался позади: мы углублялись в самый грязный, самый опасный район города. Вот где не найдешь ни одного туриста, да и просто любопытных праздношатающихся барселонцев тоже. Из каждого вонючего подъезда, из каждого замызганного окна за нами следовали недобрые зоркие взгляды. Не крашенные бог знает сколько времени стены крошились, как глина. Звук работающих телевизоров вырывался из каждой квартиры, словно желая затопить это ущелье нищеты, но не достигал даже крыш. Голоса квартала Раваль неугодны небу.
Вскоре мы увидели возвышающийся над поросшими грязью строениями монументальный черный силуэт полуразрушенного Большого Королевского театра. На его шпиле угадывался силуэт флюгера в виде черной бабочки. Мы невольно остановились, пораженные мрачно-фантастическим зрелищем. Самое дерзкое архитектурное самовыражение Барселоны на наших глазах оседало и разлагалось, как затонувший корабль на дне океана.
Марина указала на освещенные окна в третьем этаже пристройки. Я узнал конюшню, в которую въезжал ночью в багажном ящике. Именно здесь жил Кларет. Мы направились ко входу. Внутри все еще стояли лужи после дождя. Скользкие от сырости и грязи ступени лестницы, по которой мы поднимались, были чуть не до половины толщины вытоптаны посередине.
– А если он не захочет с нами разговаривать? – волновалась Марина.
– Думаю, он нас ждет.
На втором этаже я услышал одышку Марины, все более тяжелую. Я остановился, глядя в ее побледневшее лицо.
– Ты как? Ничего?
– Усталость, ничего страшного, – она улыбалась, но я не верил этой улыбке. – Ты меня загнал, слишком быстро носишься.
На третий этаж я почти нес ее, не давая ускорить шаг и отдыхая на каждой ступени. Перед дверью Кларета Марина глубоко, хрипло вздохнула.
– Да не переживай так, ничего страшного, – пресекла она мои тревожные расспросы. – Звони давай. Не для того мы сюда тащились, чтобы полюбоваться на местные красоты, правда?
Я постучал в дверь костяшками пальцев. Дверь была старая, но солидная, цельного дерева и толстая, как стена крепости. Я снова постучал. По ту сторону послышались медленные шаги. Открылась дверь, и появился Луис Кларет – человек, который спас мне жизнь.
– Проходите. – Ограничившись этим, он повернулся к нам спиной и пошел в глубь квартиры.
Мы закрыли за собой дверь. В квартире было темно и холодно. С потолка потихоньку опадала штукатурка. В патронах бездействующих светильников гнездились пауки. Плиточный пол у нас под ногами был битым и грязным.
– Прошу сюда, – донесся голос Кларета.
Мы последовали на его зов и вошли в небольшую гостиную, освещенную только разожженной жаровней. Перед ней неподвижно сидел Кларет, уставившись на раскаленные угли. Стояла полная тишина. Чужие, давно мертвые люди глядели на нас со старых портретов на стенах. Кларет поднял на нас глаза. Совершенно седые волосы, тонкая, как пергамент, старая кожа, пронзительно-светлые глаза. Десятилетия долгой жизни проложили на этом лице множество морщин, и все равно от этого человека веяло силой и сноровкой, которым позавидовали бы многие тридцатилетние. Красавец в амплуа первого любовника, который бросил сцену, предпочитая вместо этого тихо и с достоинством состариться на открытом воздухе, под южным солнцем. Состариться элегантно, красиво, сохранив стиль.
– Я пришел, чтобы поблагодарить вас. Вы спасли мне жизнь.
– Благодарить надо совсем не меня. Как вы меня нашли?
– Мы знаем о вас от инспектора Флориана, – вступила Марина. – Он говорил, что только вы с доктором Шелли имели доступ в дом к Михаилу Колвенику и Еве Ириновой в конце их жизни. Говорил, что только вы его не бросили. Скажите, как вы с ним познакомились?
Старик медленно улыбнулся.
– Сеньор Колвеник приехал к нам в город в страшную зиму… та зима оказалась самой холодной в двадцатом веке, – заговорил он. – Одинокий иностранец голодал и погибал от мороза. В какую-то ночь он жался к теплу в подъезде одного старого дома. Денег у него в тот вечер не хватило бы даже на чашку кофе с булочкой. В подъезде оказался еще один человек, спасающийся от холода, – пятилетний малыш, нищий в отрепьях. Они говорили на разных языках, так что объяснялись знаками. Колвеник улыбнулся мальчику и отдал ему свои последние монеты. Тот, не веря своему счастью, понесся покупать хлеб в булочную, открытую всю ночь на Королевской площади. Он вернулся в подъезд, чтобы съесть хлеб вместе с добрым человеком, но увидел, как того забирают полицейские. В камере Колвеника жестоко избили уголовники. Все время, что он провел в участке, камере и больнице, мальчик ждал его, как пес хозяина, не отходя далеко от подъезда. Когда Колвеник появился на улице, прихрамывая, мальчик встретил его и подставил плечо, чтоб тому легче было идти, и с тех пор всегда помогал ему, был его помощником и переводчиком. Мальчик поклялся себе, что никогда не оставит человека, отдавшего ему свои последние деньги в ту самую холодную, самую плохую ночь его жизни… Так вот, мальчиком этим был я.
Кларет дал нам знак следовать за ним, и мы пошли по узкому коридору. Свеча его, поднятая вверх, заставляла тени плясать вокруг нас. В конце коридорчика он открыл дверь, за которой оказалось что-то вроде маленькой комнаты, в противоположной стене которой была такая же дверь. Кларет извлек другой ключ, открыл и эту; порыв воздуха, который рванулся из огромного черного пространства за ней, едва не задул свечу. Марина схватила меня за руку. Зрелище потрясало и завораживало. Это был интерьер Большого Королевского театра.
К высокому куполу рядами уходили ярусы. Бархатные занавесы, что изящно окаймляли ложи, чуть колыхались на сквозняке. Гигантская хрустальная люстра тщетно ждала, уже десятилетия, того электрического контакта, который осветил бы бархатные кресла пустынного партера, что расстилался внизу. Мы стояли у бокового выхода со сцены. Сверху уходили в черную высоту гигантские театральные механизмы. Целая темная, неведомая вселенная из занавесей, блоков, ферм и рам была у нас над головой.
– Сюда, – Кларет вел нас дальше.
Мы пересекли сцену. В оркестровой яме осталось несколько инструментов – казалось, они спят летаргическим сном. На пюпитре дирижера лежала пыльная партитура, открытая на первой странице. Центральный проход партера, покрытый красивым ковром, выглядел как дорога никуда. Кларет подвел нас к какой-то двери, из-под которой пробивался свет, и попросил подождать. Мы с Мариной переглянулись.
Дверь вела в артистическую уборную. С металлических стоек свешивались сотни ослепительных костюмов. Одна из стен была почти полностью покрыта свечными бра с зеркалами, противоположная – портретами изумительно красивой женщины. Ева Иринова, догадался я, волшебница подмостков. Та, ради которой Михаил Колвеник построил это театральное святилище. Только теперь я увидел ее. А перед зеркалом сидела дама в черном и, казалось, смотрела на свое закрытое вуалью лицо. Услышав, как открылась дверь, она повернулась к нам и медленно кивнула. Только тогда Кларет пропустил нас внутрь. Мы пошли к ней, как навстречу привидению: очарованные и боязливые. Не дойдя пары метров, почтительно остановились. Кларет застыл в дверях, как на страже. Женщина снова повернулась к своему отражению в зеркале.
Наконец, словно решившись, она бесконечно медленным движением отвела вуаль от лица, и тусклое освещение беспощадно высветило, как мало от этого лица осталось. Почти обнаженные кости и сморщенная, изношенная кожа. Бесформенный, стянутый на сторону рот. Глаза, которые уже не могут плакать. Она лишь несколько секунд показывала нам то, что всегда скрывала под вуалью, но секунды эти тянулись как кошмар. Потом тем же плавным, медленным жестом опустила вуаль и указала нам на кресла. Повисла долгая пауза.
Вдруг Ева Иринова протянула к Марине руки и легко погладила ее по лицу – щекам, губам, шее. Дрожащими, жадными пальцами она читала красоту чужой молодости. Марина судорожно сглотнула. Дама отвела руки. Сквозь вуаль блеснули ее страшные, без век, глаза. Она заговорила, и рассказала нам ту историю, что произошла тридцать лет назад.

22

Свою родину я видела только на фотографиях. Все, что я знаю о России, я знаю с чужих слов. Я родилась на корабле, который плыл по Рейну, в центре военного ужаса, терзавшего тогда Европу. Имени своего отца я никогда так и не узнала. Много лет спустя мне стало известно лишь то, что моя мать, уже беременная мною, бежала из России в Польшу, спасаясь от революции. Она была больна и одинока и в родах умерла. Ее похоронили на берегу Рейна, в безымянной могиле, навсегда затерянной. На корабле в это время была пара близнецов из Петербурга, Татьяна и Сергей Глазуновы, актеры-неудачники. Они взяли меня на воспитание, отчасти из сострадания, отчасти, как шутил Сергей, в качестве талисмана: глаза у меня были разного цвета, а такие глаза, по поверью, приносят счастье.
В Варшаве Сергею удалось, пустив в ход интриги и обаяние, присоединиться к цирковой труппе, и мы отправились с ними в Вену. Мои первые воспоминания – о циркачах и цирковых животных. Огромный шатер, жонглеры, глухонемой факир Владимир, который дарил мне самодельных бумажных птичек… Сергей сумел стать финансовым директором труппы, и мы осели в Вене. Цирк стал для меня всем – и домашним очагом, и школой. Впрочем, мы уже тогда понимали, что труппа обречена на скорую гибель. Действительность вокруг нас была более гротескной, чем наши клоунады с танцующими медведями; двадцатый век не нуждался в цирках – он превратил в цирк саму историю.
Мне было семь или восемь, когда Сергей заявил, что пора самой зарабатывать кусок хлеба. Я стала участвовать в номерах – сначала как ассистентка в трюках Владимира, потом в номере с дрессированными медведями. Я пела колыбельную медвежонку, которого как бы укладывала спать. Вскоре этот проходной номер, который задумывался как запасной, для заполнения паузы, пока готовят технику для выступления гимнастов, стал самым популярным в представлении. Меня это удивило больше всех. Сергей тут же развил успех, заставив меня выступать и в других номерах. Я пела песенки перед голодными, больными цирковыми львами, и они слушали меня как загипнотизированные, а публика мало от них в этом отличалась. По Вене пошли разговоры о маленькой девочке, которая умеет своим пением укрощать львов. За удовольствие ее видеть платили деньги. Мне не было и девяти лет.
Сергей, надо отдать ему должное, быстро понял, что настоящую выгоду он получит от меня не в цирке. Девчонка с разноцветными глазами сдержала обещание и принесла ему счастье. Быстро оформив официальное опекунство, он объявил, что уходит из труппы и будет работать самостоятельно. В частном порядке намекал, что девочку в цирке воспитывать не подобает. Когда вскрылись финансовые нарушения, Сергей и Татьяна обвинили в кражах Владимира, прибавив, что он позволял себе со мной разные вольности. Владимира тогда посадили, хотя денег так и не нашли.
Освобождение от цирка Сергей отпраздновал, одевшись как денди, купив себе роскошный автомобиль, а для Татьяны драгоценности. Мы переселились на виллу, которую Сергей снял в окрестностях Вены. Никогда так и не стало до конца ясно, откуда взялись деньги на все это великолепие. Я каждый вечер пела в одном из театров рядом с Оперой – представление называлось «Московский ангелочек». Меня крестили как Еву Иринову – имя предложила Татьяна, которая взяла его из какого-то романа для горничных, бывшего тогда в моде. Таков был первый, но далеко не последний фарс, в котором я была вынуждена участвовать. По настоянию Татьяны мне наняли учителей вокала, танца и драматического искусства. Если я не была на сцене, значит, я упражнялась. Сергей не позволял мне ни завести друзей, ни выйти погулять, ни читать книги. «Все это для твоего же блага», – говорил он. Когда же я повзрослела настолько, что тело стало женским, а не детским, Татьяна выделила мне отдельную комнату. Сергей не был этим доволен, но уступил. Как потом оказалось, лишь с виду: он сохранил ключ и мог входить ко мне когда хотел. Порой возвращался таким пьяным, что не мог попасть ключом в замочную скважину; а порой справлялся и входил… Словом, в моей тогдашней жизни было только одно утешение: аплодисменты тех незнакомых, плохо видных в темном зале людей, которые приходили на концерты. Со временем эти зрительские аплодисменты стали мне нужнее воздуха.
Мы беспрерывно разъезжали. Мой успех в Вене стал известен всем лучшим импресарио Парижа, Милана и Мадрида, меня приглашали. Разумеется, я никогда не получала ни гроша за эти выступления и даже не знаю, как тратились заработанные мною деньги. Сергей был в долгах и вечно бегал от кредиторов. Когда они его особенно осаждали, он осыпал меня упреками и винил во всех этих неприятностях: я ему, по его словам, недопустимо дорого обходилась; я же, в свою очередь, не умела ценить его с Татьяной забот и благодеяний. Сергей накрепко внушил мне, что я неблагодарная, грязная, ленивая и глупая девчонка. Неудачная божья тварь, неизвестно зачем живущая на земле, которую никто и никогда не полюбит. Но все это не так важно, шептал мне Сергей в ухо, дыша коньячным перегаром. Они с Татьяной будут обо мне, бедняжке, заботиться и дальше.
Благодаря таким заботам я в шестнадцать лет ненавидела себя до такой степени, что избегала смотреться в зеркало. Я никак не могла заставить себя есть. Мне было легче, когда я скрывала свое тело под грязной, уродливой одеждой. Однажды нашла старую бритву Сергея и стала все чаще делать надрезы на руках – локтевых сгибах и запястьях. В наказание за это Татьяна меня порола по ночам. Связав и заткнув рот.
Через два года, в Венеции, один граф, пришедший на мое представление, предложил мне руку и сердце. Объявляя мне об этом наедине, Сергей зверски меня избил, сломав два ребра и разбив в кровь лицо. Только с помощью полиции Татьяне удалось его утихомирить. Из Венеции меня увезли на машине «скорой помощи». Мы жили в Вене все хуже, потому что финансовые проблемы Сергея становились все острее. Мы стали получать угрожающие письма, а однажды нашу виллу даже подожгли ночью, когда мы спали. В то время Сергей размышлял, как ответить на предложение мадридского импресарио, Даниэля Местреса. Мне предлагался сезон в старом Королевском театре Барселоны. Это показалось Сергею хорошим выходом: мы побросали в чемоданы что пришлось и до света съехали с виллы, держа путь в Барселону. Мне было девятнадцать, и все мои молитвы были о том, чтобы не дожить до двадцати. Я уже немалое время обдумывала способы самоубийства. Решительно ничего не держало меня в этом мире. Я чувствовала себя мертвой, которой зачем-то надо влачить жизнь. Вот тогда я повстречала Михаила Колвеника…
Прошло несколько недель с начала моих выступлений в Большом Королевском театре. В труппе, посмеиваясь, сплетничали о некоем весьма известном кабальеро, который приходит в одну и ту же ложу каждый вечер и не сводит с меня глаз. В Барселоне тогда вообще только и делали, что сплетничали о Михаиле Колвенике. О том, как он сделал состояние… о привычках и личной жизни… о его происхождении, полном загадок и недомолвок. Легенды сопровождали этого человека, слухи клубились вокруг него. Заинтригованная, я однажды послала ему приглашение посетить меня после спектакля. Он пришел почти в полночь. Миф, созданный о нем, заставлял думать о высокомерном и агрессивном типе, а я увидела очень сдержанного, даже робкого человека. Одет он был в черное. Никаких украшений, кроме небольшого значка на лацкане – изображение черной бабочки. Он был сдержан, серьезен и вполне традиционен в речах и поведении: поблагодарил меня за честь, оказанную ему приглашением, выразил восхищение моим пением. С улыбкой намекнул, что слухам о нем лучше не верить. Улыбка у Михаила была… я никогда не видела улыбки более прекрасной. Когда он улыбался, можно было поверить всему, что он говорил. Кто-то при мне пошутил, что Колвеник мог бы Христофора Колумба убедить в том, что Земля плоская, и в этой шутке было много правды. Так, он в тот вечер убедил меня прогуляться с ним по Барселоне. Говорил, что обожает прогулки после полуночи по спящему городу. И я, ни разу не выходившая из здания театра за все эти недели, уступила. Я знала, что Сергей и Татьяна придут в бешенство, но мне стало все равно. Мы тихо ускользнули через пожарный выход, я, по его настоянию, взяла его под руку, и мы прогуляли до рассвета. Он показал мне город его сказочных снов, и я увидела Барселону такой, как он хотел, его глазами. Пока мы пересекали Готический квартал и старый город по маршрутам, которые знал он один, он рассказывал нескончаемые легенды о тайнах и зачарованных духах старинных зданий. Казалось, Михаил знает все на свете – даже кто в каком доме живет, кто какое преступление совершил, какие про эти события были сложены песни и стихи. Город был перед ним как открытая книга. Он знал имена всех архитекторов, художников, ремесленников, бесчисленные, никому, кроме него, не известные имена людей, строивших и украшавших это сокровище, его Барселону. Чем больше он говорил, тем сильнее мне казалось, что я первая, кому он это рассказывает. Вообще, от его облика исходила некая аура отшельничества, одиночества… одиночества почти пугающего, глубокого, как пропасть, и наступил момент, когда я поняла, что не могу не заглянуть в эту пропасть, чем бы это для меня ни окончилось. Рассвет застал нас на скамье в порту. Я вдруг посмотрела на этого незнакомца, с которым столько часов кружила по улицам чужого города, и в одно мгновение поняла, что знаю его всю жизнь. Я прямо ему это сказала – он засмеялся. В тот момент я поняла с ясностью, которая наступает в судьбе человека лишь раз или два, что проведу с этим человеком всю оставшуюся жизнь.
Еще в то утро Михаил мне сказал, что, по его убеждению, счастья человеку дается ограниченное, очень малое количество. Считаные мгновения. Если кому повезет – недели или даже годы. Как судьба решит. Мы в силах жить лишь потому, что сохраняем воспоминания об этих чудных моментах счастья – они освещают печальный пейзаж нашего дальнейшего пути; мы всегда хотим вернуться, снова пережить счастливые мгновения, но никогда этого не достигаем, конечно. Он прав. Для меня счастьем на всю жизнь стали ночные часы той прогулки по Барселоне.
Реакция моих опекунов не заставила себя ждать. Особенно Сергея. Он запретил мне видеться и говорить с Михаилом, грозил, что убьет меня, если я хоть высунусь из театра без его разрешения. Тогда я в первый раз чувствовала к нему не страх, а презрение. Чтобы обозлить его еще больше, я сказала, что Михаил сделал мне предложение, а я его приняла. Он тут же заявил, что, пока он мой официальный опекун, браку не бывать, а кроме того, мы немедленно уезжаем в Лиссабон. Через одну балерину я послала Михаилу отчаянную записку. В тот вечер Михаил явился в театр с двумя адвокатами и пожелал видеть Сергея. Когда тот явился, ему объявили, что Михаил Колвеник только что купил Большой Королевский театр и в качестве нового собственника начинает с разрыва всех отношений с Сергеем и Татьяной Глазуновыми. Им было предъявлено досье с доказательствами всех их мошеннических проделок, а часто и преступлений, в Варшаве, Вене и Барселоне. Достаточно, чтобы упрятать их за решетку лет на двадцать. Вместо этого Михаил показал им чек с суммой большей, чем они могли заграбастать своим прохиндейством за всю оставшуюся жизнь. И предложил выбор: или они убираются из Барселоны навсегда вместе с чеком и досье, забыв о моем существовании, или указанное досье идет по инстанциям и открывается уголовное дело, чек же расходуется на то, чтобы оно развивалось быстро и неукоснительно – Михаил не имел иллюзий относительно неподкупности правоохранительных органов. Сергей реагировал бурно, он буквально обезумел. Кричал, что никогда меня не отдаст, скорее всех убьет и сам сдохнет, в таком роде.
Михаил спокойно простился с ним, с легкой улыбкой. В тот же вечер Сергей с Татьяной кинулись искать одного своего неприятного знакомого, о котором поговаривали, что он наемный убийца. А на следующий день в них стреляли из пролетки – никого не нашли, но сами они едва спаслись. Тогда было много газетных домыслов о том, кто стрелял и почему. На следующий день Сергей с Татьяной явились к Михаилу, взяли чек и уехали не попрощавшись.
Узнав о нападении на Сергея, я потребовала от Михаила клятвы в том, что он непричастен к этому делу, страстно желая, чтоб так и было. Он внимательно посмотрел мне в глаза и спросил, почему я в нем сомневаюсь. Какую-то минуту мне казалось, что умираю: все висело на волоске, все мое новое счастье, вся моя любовь грозили рухнуть и рассыпаться, как карточный домик. Я повторила вопрос – Михаил ответил, что он непричастен.
– Если бы я взялся за это дело, их бы сейчас не было в живых, – холодно добавил он.
Михаил нанял лучшего архитектора Барселоны строить дом-башню в парке Гуэлль по его собственному проекту и вникал во все детали. Затраты его не интересовали. Пока дом строился, для нашего временного проживания был нанят этаж в гостинице «Колумб» на площади Каталонии. Служанок у меня было столько, что я не могла запомнить их по именам, и впервые в жизни я сама уже не была никому служанкой. А у Михаила был только один слуга – Луис, он же шофер.
Тогда ко мне стояла очередь из ювелиров фирмы «Багес», предлагающих свои лучшие изделия, и самых фешенебельных модисток, лезших вон из кожи, чтобы создать мне гардероб, достойный императрицы, а в лучших ресторанах города был открыт безлимитный кредит. Повсюду – на улицах, в гостинице – меня приветствовали, восторженно улыбаясь, совершенно незнакомые люди. Я получала приглашения на балы во дворцы знати, чьи имена до того видела только в светской хронике. Мне не было тогда и двадцати лет, и я от роду не держала в руках суммы большей, чем стоимость трамвайного билета. Это было как во сне. Роскошь даже угнетала, и еще больше была неприятна лесть. Я призналась в этом Михаилу, а он ответил, что роль денег страшно преувеличена, не надо о них думать до тех пор, пока в них не возникнет нужда.
Мы проводили дни вместе. Гуляли по городу, зашли однажды в казино на Тибидабо, не знаю зачем – Михаил при мне никогда не играл, ходили в «Лисео»… Под вечер возвращались в «Колумб», и Михаил сразу уходил к себе в апартаменты. Я часто замечала, что он куда-то уходит ночами, возвращаясь только на рассвете. Он говорил – по делам.
Слухи, однако, по-прежнему сопровождали каждый шаг Михаила. У меня было чувство, что все вокруг знают моего жениха лучше, чем я. Слуги шептались у меня за спиной. Незнакомые на улицах, нагло улыбаясь, наставляли на меня лорнет. Я чувствовала, что становлюсь жертвой собственной подозрительности. Это касалось и материальной роскоши, которой Михаил окружил меня – казалось, я вхожу в ряд его дорогостоящих капризов, как, скажем, новый дом или меблировка. Это очень мучило меня. Он ведь мог купить что пожелает – Большой Королевский театр, Сергея, автомобили, слуг, драгоценности, дворцы. Меня тоже, почему бы нет. Желание узнать, куда он ходит по ночам, превратилось в манию. К тому же я была убеждена, что речь идет о другой женщине. Наконец я решилась проследить за ним и положить этой муке конец, каким бы он ни был.
Так я пришла вслед за ним однажды ночью в мастерские Вело-Граннель у рынка Борне. Он был один. На фабрику мне пришлось проникать тайно, из проулка, через узкое оконце. Внутри фабрика была просто воплощенным кошмаром. Сотни искусственных рук, ног, стеклянных глаз… они заполняли все вокруг, эти заменители тел несчастных изуродованных людей. Я прошла за Михаилом сквозь несколько таких помещений, а в одном из них, самом большом, где в огромных прозрачных ваннах слабо шевелились что-то бесформенное, Михаил ждал меня в полумраке, сидя в кресле и спокойно куря сигарету.
– Ты не должна была за мной следить, – бесстрастно проговорил он.
Я попыталась оправдаться: не могу же я выйти замуж за человека, чью дневную жизнь я знаю, а ночную – нет.
– То, что ты узнаешь, тебе может и не понравиться, – уклончиво заметил Михаил.
Я пылко заявила, что мне плевать, что именно он делает и почему, плевать на шепоток и инсинуации людей: я просто хочу быть полноправной частью его жизни. Без секретов. Без запретов. Он кивнул с таким видом, что мне стало страшно. Я поняла, что сейчас перешагну какую-то границу, из-за которой уже не возвращаются. Зажегся свет, и я словно очнулась от бреда последних недель – но очнулась в аду.
В огромных стеклянных ваннах плавали в формалине трупы, словно танцуя в замедленной съемке. На металлическом прозекторском столе посередине зала лежало тело молодой женщины, рассеченное от лобка до горла. Руки ее, раскинутые крестом, как я с ужасом поняла, были искусственными – из металла и дерева. Из разреза трупа и конечностей выходили множество трубок и проводов, уходящих куда-то вверх. Синеватая кожа казалась полупрозрачной. Я в онемении смотрела на Михаила, а он – на труп. Печальная улыбка появилась у него на губах.
– Вот, смотри, что делает мать-природа со своими созданиями. То, что мы называем почему-то «злом» в сердцах людей, на деле не более чем желание жить, желание выжить, сопротивление неизбежному… Нет дьявола – есть природа вещей… Я буду работать до тех пор, пока не развенчаю этот их священный, мистический «акт божественного сотворения»…
Он набрал в шприц зеленой жидкости из флакона, взглянул мне в глаза и ввел жидкость из шприца в голову трупа. Полностью. Вытащив шприц, застыл на несколько секунд, глядя на труп. Страх, который я почувствовала в следующий момент, мог пережить только очень молодой и здоровый организм. На мертвом лице одно веко задрожало. Я услышала металлические звуки, которые издают механизмы, – это сгибались протезы рук и ног. Пальцы вибрировали. И вдруг рассеченное мертвое женское тело резко поднялось, село, из него понеслись невообразимые звуки, животные, страшные… оглушительный вой. На черных, полуразложившихся губах появилась белая пена. Трубки и провода выскочили из кожи, в которую входили, и тело упало на пол, как сломанная кукла. Вой, похожий на волчий, продолжался. Она повернулась, и глаза ее уставились прямо на меня. Мне не забыть, какой в них был ужас. И еще животная, страстная жажда жить. Это существо хотело жить!
Я застыла, как парализованная. Тело билось еще несколько секунд, потом затихло и наконец безжизненно застыло. Михаил, бесстрастно наблюдавший все происходящее, прикрыл его простыней.
Потом подошел ко мне и сжал мои дрожащие руки в своих. Пытливо глядя мне в глаза, он, конечно, хотел знать, в силах ли я последовать за ним туда, по ту сторону границы, смогу ли разделить его жизнь после того, что увидела. Я хотела найти слова, которые бы ему объяснили и пережитый мною страх, и раскаяние в своей ошибке и глупой ревности… а смогла только пробормотать, чтобы он меня вывел поскорее из этого места. Он так и сделал. Мы вернулись в «Колумб», где он пошел за мной в мои апартаменты, заказал чашку горячего бульона, укрыл одеялом.
– Женщина, которую ты видела у меня на столе, умерла, попав под трамвай, шесть недель назад. Выскочила на пути, чтобы спасти игравшего там малыша, а сама не смогла избежать столкновения. Ей отрезало руки выше локтя. Умерла она еще там, на улице. И никто ее не искал, не смогли установить, кто она такая. Их сотни, знаешь ли… каждый день.
– Но, Михаил, понимаешь ли ты… ты что же – хочешь встать на место господа?..
Он кивнул, грустно мне улыбнувшись, и погладил по щеке.
– Спокойной ночи, – сказал он уже в дверях. Задержался там и добавил:
– Если завтра тебя здесь не будет, я это пойму.
Через две недели мы поженились.

23

Михаил хотел сделать день свадьбы незабываемым. Он сумел весь город украсить, как в сказке, и сделать меня царицей этого сказочного мира. Но мое торжество кончилось быстро – на последних ступенях собора. Я даже не успела услышать поздравительные крики собравшихся. Сергей выскочил, как зверь из чащи, и плеснул мне кислотой в лицо. Она жгла мне веки, лицо, руки. Навсегда лишила меня голоса. Даже говорить я начала только через два года, когда Михаил меня реконструировал, как разбитый механизм. Это было начало ужасного конца.
Работы в нашем дворце так замедлились, что было решено поселиться там, не дожидаясь их завершения. Мы сделали этот недостроенный причудливый дом своей тюрьмой, из которой смотрели на мир с вершины нашего холма. Внутри у нас всегда было холодно, сыро, темно. В путанице башен и винтовых лестниц, арок и сводов было легко заблудиться. Я жила, никогда не спускаясь из своей комнаты, на вершине башни. Туда также никто не был допущен, кроме Михаила и доктора Шелли. Первый год я там провела, почти не выходя из летаргического транса – мне давали морфий, но наркотик приносил не облегчение, а тяжелые кошмары. В них Михаил экспериментировал с моим телом, как он это делал с невостребованными трупами из моргов и клиник. Издеваясь над природой, делая с моим организмом все, что пожелает. Когда я наконец пришла в сознание, то узнала, что так и было: Михаил восстановил мне глотку и ротовую полость, так что я могла есть и говорить. Он обезболил раны, нанесенные кислотой, изменив работу нервных окончаний. Да, я избежала смерти, но теперь я неотвратимо превращалась в одну из дьявольских игрушек Михаила.
С другой стороны, Михаил понемногу терял свое влияние в городе. Его больше никто не поддерживал – былые союзники теперь отворачивались при встрече, все дружно покидали его. Его начали преследовать полиция и прокуратура. Его партнер, Сентис, был существом слабым, завистливым, корыстным. Он клеветал на Михаила, приписывая ему дела, к которым тот не имел отношения – хотел устранить его от управления фабрикой, – и таким образом тоже участвовал в травле. Все жадно ждали падения Колвеника, чтобы накинуться на ослабевшего врага и порвать его на части. Как всегда, льстецы и прихлебатели мигом обернулись стаей голодных гиен. Михаила все это не удивляло и не волновало. Он с самого начала доверял только двум людям – Луису Кларету и своему другу доктору Шелли. «Людская алчность, – повторял он, – это сухой хворост, который только и ждет зажженной спички». Но предательство его окружения порвало последние связи между ним и миром. Он ушел в затворничество так глубоко, как это возможно для человека, он затерялся в себе самом, как в лабиринте. Поведение его становилось все экстравагантнее. Он размножал в подвалах башни насекомое, которое почему-то его очаровывало с почти маниакальной силой, эту черную бабочку, Teufel. Бабочки эти скоро заполонили весь дом, они были везде – на зеркалах, картинах, мебели. Сидели, как мрачные стражи. Михаил запретил их трогать и даже отгонять. Тучи этих тварей летали по комнатам и коридорам. Порой они садились на Михаила, и так густо, что облепляли его целиком – а он оставался при этом неподвижным. Глядя на это, я боялась, что теряю его навсегда.
В те тяжкие дни и началась моя дружба с Луисом Кларетом, которая продлилась до этого времени. Именно он рассказывал мне о том, что происходит за стенами нашей крепости. Михаил ведь предпочитал держать меня среди иллюзий, рассказывал всякие сказки о том, что голос мой полностью восстановится, я смогу петь как раньше… о реставрации Королевского театра и моем триумфальном появлении на его сцене, эдакой птицей-фениксом… и прочие воздушные замки в подобном роде. Луис открыл мне, что работы в театре остановлены, потому что все деньги израсходованы много месяцев назад. Театр стоял теперь в строительных лесах, огромная и никому не нужная мрачная махина. Спокойствие Михаила было только маской. Он не выходил из башни неделями, потом месяцами… сутки напролет запершись у себя в кабинете, почти без сна и питания. Шелли говорил мне, что он всерьез озабочен его душевным здоровьем. Доктор знал его как никто, кроме того, он с самого начала присутствовал при экспериментах Михаила с трупами. Именно Шелли рассказал мне об одержимости мужа тайной телесных деформаций, его отчаянном, бескомпромиссном рвении к истине. Он был готов абсолютно на все, чтобы выявить механизм дегенеративных изменений в организме, уродующих тело человека. Человека же Михаил считал прежде всего той формой, в которой жизнь, не нуждаясь в оправданиях разума, проявляет себя как воля, сила и порядок. По его убеждению, природа – безмозглое, слепое чудовище, пожирающее собственных детей, не ведающее, что творит, и не знающее о судьбе и назначении своих порождений. Он коллекционировал фотографии больных с причудливыми случаями атрофий и другими уродствами. Изучая эти медицинские аномалии, он искал все то же: как изгнать из них демонов безмозглой, чудовищной природы.
Именно в те дни начали проявляться первые симптомы его болезни. Михаил и сам знал, что болен, он наблюдал со спокойствием отчаяния работу заложенного внутри его разрушительного врожденного механизма. Он знал о диагнозе с самого начала, со времен Праги, где похоронил своего брата. Разрушение костей перешло в стадию, когда тело уже не могло функционировать. Он надел и уже никогда не снимал перчатки, скрывал лицо и все тело тоже. Стал прятаться даже от меня. Я делала вид, что ничего не происходит, но видела – сам его силуэт исказился. В одно зимнее утро я проснулась от его диких воплей: Михаил в бешенстве, крича, рассчитывал и гнал из дому прислугу. Никто не возражал – они и сами собирались уходить, так было страшно работать в этом доме. Один Луис не оставил нас. Выгнав слуг, Михаил разбил все зеркала и в слезах ярости снова заперся в кабинете.
Когда прошло две недели с момента, что он перестал отзываться на мой зов у дверей, я попросила Луиса позвать доктора Шелли. За дверью Михаил говорил сам с собой или плакал. Я просто не знала, что делать. Он уходил от нас. Выломав втроем с доктором и Луисом дверь, мы вошли и с ужасом поняли, что Михаил пробовал оперировать сам себя, пытаясь сделать протез левой руки, ставшей к тому времени бесполезным, усохшим скрюченным отростком. Шелли дал ему сильное успокоительное, и мы сидели у его постели. Долгая, словно агония, эта ночь сломила волю доктора, и он передал мне историю, рассказанную ему когда-то Михаилом. Слушая его, я поняла, что всей полиции мира, хотя бы и с инспектором Флорианом во главе, не поймать то, что они ловят, ибо это был призрак. Михаил не был ни мошенником, ни преступником. Он был человеком, который хотел обмануть смерть прежде, чем она возьмет над ним верх.
Он родился в Праге, в канализационном тоннеле, от несчастной, напуганной шестнадцатилетней служаночки, которая понесла от своего знатного хозяина, снизошедшего до красивой и бойкой на язык простолюдинки. Как и всегда в таких случаях, брюхатую девку без разговоров вытолкали взашей, прямо под снег на улицы огромного чужого города, как запаршивевшую собачонку, более никогда и никому не нужную. Зима в тот год была суровой, снег лежал на мостовой, как приготовленный для нее саван. Бездомные прятались от смертельного холода в канализации. Легенды, в которых много правды, рассказывают о целом подземном городе под Прагой, где живет множество народу, причем некоторые их них вообще никогда не выходят на солнечный свет. Беглые, нищие, сироты, больные и никому не нужные люди. У них был и свой племенной вождь, а отчасти колдун, загадочный персонаж по имени Принц Нищих. Боязливо озираясь, рассказывали, что у него нет возраста, лицо как у ангела, а взор как адское пламя. Что он всегда закутан в мантию из живых черных бабочек, никогда его не покидающих, и что он принимает в свое подземное братство всех, кого жестокий верхний мир отверг и загнал под землю. Девочка поверила этим россказням и ушла по канализационному тоннелю в мир тьмы, чтобы выжить и родить. Там вдруг оказалось, что легенды не лгали: в тоннелях жило множество людей, образуя собственный мир с собственными законами. И собственным богом – Принцем Нищих. Его никто никогда не видел, но все в него верили и оставляли ему дань. Все до единого носили на коже выжженное клеймо в виде черной бабочки. Их верование было твердым: в один прекрасный день Принц, этот мессия, явится к ним в тоннели и отдаст свою жизнь за счастье и спасение всех его верных, причем погубит себя Принц собственными руками. Там, в канализации, юная мать родила близнецов, Андрея и Михаила. Андрей уже родился неизлечимо больным. Болезнь была ужасной – кости были размягчены и не держали тяжесть тела, которое поэтому росло бесформенным. Один из обитателей тоннелей, врач, бежавший от каких-то преследований, пояснил бедняжке, что болезнь ребенка неизлечима, а его конец – только вопрос времени. Брат же Андрея Михаил рос на редкость живым и развитым и, конечно, мечтал побыстрее покинуть подземный мир, жить среди людей под солнцем. Интересно, что порой он фантазировал о том, что грядущий мессия подземного мира – это он и есть. Он ничего не знал о своем отце, так что в мечтах становился сыном этого самого Принца Нищих. Порой он даже видел его в своих снах и говорил с ним. Никаких признаков болезни, убивавшей его брата-близнеца, у Михаила не было. Андрей, как и сказал врач-беглец, умер в шесть лет, там же в канализации, ни разу не посмотрев на солнечный свет. Его тельце унесли канализационные потоки, согласно ритуалу подземного братства. Маленький Михаил спросил мать, почему Андрей умер. «Такова божья воля», – ответила та.
Михаил навсегда запомнил ее слова. Смерть близнеца была для него страшным ударом, а мать и вовсе не пережила его: умерла следующей зимой от пневмонии. Михаил держал ее за руку, когда она умирала, и запомнил на всю жизнь последнюю дрожь ее пальцев. У его двадцатитрехлетней матери было лицо старухи.
– Так вот какова божья воля, матушка? – спрашивал он тогда у ее трупа, но ответа не получал.
Он бежал из подземелий, с которыми его больше ничего не связывало. Умирая от холода и голода, он жался по подвалам и подъездам. Однажды случай столкнул его с доктором, который шел в тот дом на вызов, Антонином Колвеником. Доктор отвел его в ближнюю таверну и накормил горячим.
– Как зовут тебя, мальчик?
– Михаилом, господин.
Антонин Колвеник неожиданно побледнел.
– А у меня был сын, которого так звали. Он умер. Кто твои родные?
– У меня их нет.
– А мать?
– Бог забрал.
Доктор медленно кивнул. Потом достал из своего чемоданчика странную штуку, совершенно Михаила зачаровавшую. Он глаз не мог от нее оторвать. В чемоданчике таинственно поблескивали еще и другие. Это было как чудо.
Доктор приложил блестящий кружочек к груди Михаила, а трубочки вставил себе в уши.
– Что это?
– Это чтобы слушать, что у тебя там внутри. В легких. Ну-ка, вдохни поглубже.
– Вы волшебник? – ошалевший от происходящего, Михаил мог спросить только это.
Доктор улыбнулся.
– Нет, не волшебник. Только врач.
– А какая между ними разница?
За несколько лет до того, в эпидемию холеры, Антонин Колвеник похоронил жену и сына. Хирург и вагнерианец, он держал в своем квартале скромную клиентуру и жил совершенно одиноко. На мальчугана в отрепьях, но с живыми умными глазами он смотрел все с большей симпатией. На его теплый взгляд Михаил ответил лучшей из своих улыбок.
И дело решилось там же в кабачке, откуда Антонин увел мальчика к себе домой и взял на воспитание. У него Михаил провел следующие десять лет. Добряк-доктор дал ему имя, образование, дом. Михаил еще совсем юным подростком уже ассистировал своему приемному отцу при операциях, с поразительной быстротой овладевая секретами человеческого организма. Чудесное, непостижимо совершенное соединение плоти и костей было мистически одушевлено искрой жизни, угасающей так же таинственно, как она возникла. Михаил учился медицине жадно, истово, как делу, в котором весь смысл его жизни. Смысл этот был в том, чтобы открыть тайну смерти.
А пока смерть оставалась всесильной и снова посетила его, когда ему не было и двадцати. Старик доктор все слабел, и в конце концов сердце сдалось – он умер от тяжелого инфаркта. Приступ случился в рождественскую ночь, когда они, сидя у камина, планировали поездку по Европе, ибо доктор считал, что Михаилу пора ее совершить для завершения своего образования. Пока Антонин Колвеник умирал, стоявший рядом Михаил поклялся, что на этот раз смерть не переиграет его.
– Я дам тебе новое сердце, отец.
Умирающий нежно улыбнулся. Милый, странный мальчик с его парадоксальным мышлением, с экстравагантными идеями… Только он и привязывал еще доктора к жизни – страшно было оставлять ребенка одного в этом мире, такого незащищенного. Михаил совсем не знал людей, его единственными друзьями были книги. Что станется с ним?..
– Ты уже дал мне очень много, Михаил, ты был со мной десять лет. А теперь, – настойчиво сказал доктор, – ты должен позаботиться о себе самом. О своем будущем.
– Ты не умрешь, папа, я не дам тебе умереть.
– А помнишь, сынок, как ты меня спросил, в чем разница между врачом и волшебником? Мы с тобой, Михаил, знаем, что волшебников нет. Наше тело разрушается с момента рождения. Мы бренные, преходящие сущности. Очень непрочные. Остается же от нас только то, что мы с помощью этого тела сделали, – и добро, и зло. Понимаешь ты меня, Михаил?
Через десять дней полиция взломала дверь в квартиру доктора по просьбе соседей, которые жаловались на странные запахи и отчаянные крики, идущие оттуда. Там обнаружили Михаила, всего в крови, рыдающего в умоисступлении над рассеченным трупом своего названого отца, Антонина Колвеника. В отчете полицейской группы, выехавшей на заявление соседей, указывалось, что Михаил, потрясенный смертью доктора, которого почитал отцом, потерял адекватность и пытался поместить в его мертвое тело вместо сердца механизм с клапанами и трубками, сделанный им самим. Михаил был заключен в соответствующую лечебницу со строгим режимом, откуда бежал через два года, притворившись мертвым. Там, где в морге оставили его тело, которое посчитали мертвым, нашли только простыню, усеянную черными бабочками. Несколько еще живых насекомых летало вокруг.
Михаил перевез с собой в Барселону и глубоко скрытый зародыш сумасшествия, и медленно развивающуюся болезнь, которая проявилась внешне только годы спустя. Его не интересовали комфорт и заработок, не влекла суета людской жизни. Свое состояние, поистине огромное, он никогда особо не ценил. Любил повторять, что человек достоин владеть ровно той суммой денег, которую он всегда может пожертвовать для тех, чья нужда сильнее его, – и ни сентаво больше. В ночь нашего знакомства Михаил сказал мне, что насмешница-жизнь часто дарит нам то, что мы у нее не просили. Ему она дала деньги, власть, известность. А просил он другого – душевного мира, спокойной совести, изгнания черных демонов, которые терзали его сердце…
После ужасного случая в кабинете Михаила мы трое, Луис, Шелли и я, все думали о том, как отвлечь Михаила от его фобий и наваждений. Это не было легко. Михаил всегда точно знал, когда люди ему лгут, хотя и не показывал это собеседнику. Внешне он был послушен, смиренно принимал лечение и, казалось, признавал себя больным. Но когда я глядела ему в глаза, то видела тьму, которой была полна его душа. Он больше нам не доверял. Нищета, в которой мы жили, усугублялась. Банковские счета были заморожены, имущество фабрики Вело-Граннель конфисковано государством. Сентис, который рассчитывал, что его интриги принесут ему единоличное владение фабрикой, просчитался – он также был разорен. Все, что у него осталось, была старая квартира Михаила на улице Принцессы. У нас же осталось то, что Михаил оформил на мое имя, – Большой Королевский театр, эта могила всех моих иллюзий, куда я стала в конце концов приходить, чтобы прятаться ото всех, и старая оранжерея возле железнодорожных путей в Сарья. Ее Михаил когда-то использовал для своих экспериментов.
Мои драгоценности и ту одежду, что чего-то стоила, Луис потихоньку продавал, на это мы и жили. Мы с Михаилом едва разговаривали. Он бродил, как привидение, по нашему темному дому, все больше горбясь и хромая. Скоро он уже не в силах был удержать в руках книгу. Читать тоже было трудно, сдавали глаза. Теперь он не плакал – смеялся. От этого смеха, который я слышала порой по ночам, стыла кровь в жилах. Была тетрадь, в которую он что-то постоянно писал своим почерком, все менее разборчивым: руки быстро атрофировались. Если приходил доктор Шелли, Михаил запирался в кабинете и не выходил, пока его друг был у нас в доме. Я поделилась с Шелли своими страхами – мне казалось, что муж замышляет самоубийство. Шелли ответил, что он боится куда худшего. Я не могла, а скорее не захотела его понять.
Еще у меня была навязчивая идея, которая, казалось, спасет наш брак и облегчит страдания Михаила: я хотела ребенка. Казалось очевидным, что появление ребенка даст Михаилу силы жить и покончит с нашим отчуждением. Такие иллюзии завели меня очень далеко. Я помню, как порой дрожала всем телом, страстно жаждая получить это маленькое, спасительное для нас существо, эту надежду на будущее. Мне снилось, что я держу в руках младенца, и младенец этот – Михаил, маленький, невинный и счастливый. Как хотела я спасти и продолжить его жизнь в жизни сына, как мечтала очистить его тем самым ото зла и несчастья! Я не могла позволить, чтобы эту мою мечту Михаил разрушил, догадавшись о ней и отвергнув. Другая трудность была просто в том, чтобы остаться с ним наедине – уже долгое время муж меня избегал. Не желал показываться в своем уродливом, деформированном теле. К этому времени болезнь дошла до речевых центров, и он уже не говорил, а мычал и неразборчиво бормотал, приходя в ярость от стыда и бессилия. Питаться теперь он мог только жидкой пищей. Все мои попытки внушить ему, что меня не отвращает его физическое состояние, что только я могу до конца понять и облегчить его страдания, лишь ухудшали положение. Но я была фанатична, упорна и сумела единственный раз в жизни обмануть Михаила. Обман этот, однако, вышел мне боком. Худшей ошибки я в жизни не совершала!
Когда я объявила Михаилу о своей беременности, реакция его была поистине ужасающей. Он просто исчез на целый месяц. Луис нашел его в старой оранжерее в Сарья в тяжелом состоянии, без сознания, едва живого. Оказывается, он работал – на пределе сил, без отдыха, без пощады к себе. Он сделал себе протез глотки и теперь мог говорить. Внешность его с этим аппаратом стала просто чудовищной. Появившийся голос – низкий, напряженный, пугающий – делал его совсем чужим. Во рту стоял металлический зубной протез, блестевший сталью. Узнать прежнего Михаила можно было только по глазам. Но внешность, как она ни ужасала, не была так страшна, как пылающий внутри его ад, пожиравший душу, которую я так любила. Рядом с Михаилом, который лежал на полу оранжереи без сознания, Луис нашел множество заметок, чертежей и деталей механизмов. Пока больной восстанавливался, а спал он почти три дня, мы показали все это доктору Шелли. Выводы доктора внушали еще больший страх. Михаил совсем обезумел. Он разрабатывал идею полного замещения человеческого тела протезами и искусственными органами с опережением смерти – до того, как она разрушит организм. Мы поместили больного в специальной комнате на самом верху башни, откуда он не мог выйти и где не мог себе навредить. Рожая дочку, я слышала, как сверху доносятся дикие вопли мужа, где он был заперт, как дикий зверь. Дитя мое у меня отобрали, я не провела с ребенком ни дня. Доктор Шелли тут же забрал дочку, поклявшись воспитать как свою собственную. Ее зовут Марией, и, подобно мне, она не знает своих настоящих родителей. Все, что во мне оставалось живого и способного любить, доктор унес вместе с ней, но я знала: другого выхода нет. В воздухе уже сгущалась атмосфера неминуемой трагедии. Я чувствовала ее, как разлитый кругом яд. Оставалось только ждать неизбежного. Удар же, как это всегда бывает, был нанесен, откуда его меньше всего ждали.

Бенджамин Сентис, разоренный и потому как никогда злой и алчный, вынашивал планы мести. Стало известно, что именно он помог Сергею скрыться после того, как тот на ступенях собора сжег мне лицо кислотой. Чудесные руки, которые когда-то сделал Сентису Михаил, послужили предательству и злу. Словно сбылось пророчество пражских подземных жителей о том, что Принц Нищих погибнет от собственных рук. И вот теперь, в последнюю ночь 1948 года, Сентис, ненавидевший Михаила, как только один человек может ненавидеть другого, готовил последний удар.
Оказалось, что все эти последние годы мои бывшие опекуны, также яро ненавидевшие нас, Татьяна и Сергей, никуда не уехали, а тайно жили неподалеку и мечтали о мести. Их час настал, когда бригада Флориана приступила к решительным действиям. Сентис знал о том, что в нашем особняке в парке Гуэлль готовится обыск – Флориан искал неопровержимые доказательства приписываемых Михаилу преступлений. Если бы обыск состоялся, из документов, изъятых при этом, стала бы ясна роль Сентиса – предателя, интригана, преступника. Он не мог этого допустить. В ночь перед обыском Сергей с Татьяной разлили несколько объемистых канистр с бензином вокруг особняка, а Сентис, трусливый как всегда, наблюдал из машины, как занималось пламя, потом быстро уехал и больше не показывался.
Я проснулась от запаха горелого, выбежала в коридор – по лестницам полз синий дым, а внизу пламя уже бушевало вовсю, оно распространилось за несколько минут на весь дом. Мне спас жизнь Луис – помог выбраться через балкон по крыше гаража в сад. Обернувшись, мы увидели, что пожар охватил уже оба первых этажа и подбирается к башне, в которой заперт Михаил. Я, думая, что его еще можно спасти, билась в сильных руках Луиса, а он держал меня, чтобы я не кинулась в ревущее пламя. Сергей с Татьяной появились именно в эти минуты. Сергей хохотал как помешанный, Татьяна дрожала и все терла руки, воняющие бензином, и все мы, как околдованные, не сводили глаз с башни. То, что произошло потом, часто снится мне в кошмарах. Пламя уже врывалось в башню, оконные стекла вылетали со взрывом, осыпая осколками землю, и вот в одном из окон, прямо внутри пламени, появился резко очерченный силуэт. Словно явился черный ангел. Это был Михаил. С нечеловеческой ловкостью он карабкался по стене с помощью специальных металлических когтей – одного из своих изобретений. Он скользил вниз с поразительной быстротой. Татьяна с Сергеем просто ошалели: застыли на месте, онемели. И вдруг на них легла плотная черная тень и с нечеловеческой силой потащила в здание. Я потеряла сознание, когда они исчезали в пламени.
Луис отвел меня в единственное оставшееся нам убежище – в этот покрытый строительными лесами, законсервированный театр. С тех пор он и служит нам с ним домом. А газеты на другой день вовсю трубили о трагедии в парке Гуэлль. Внутри особняка были найдены два обугленных тела, сплетенные в последнем объятии. Полиция полагала, что это были мы с Михаилом. В действительности это были Сергей с Татьяной, но правду знали только мы. Кстати, третьего трупа не было, и мы с Луисом в тот же день пошли искать Михаила в оранжерею в Сарья. Там тоже не было никаких его следов. Шелли, изучивший все заметки Михаила и спрятавший их, чтобы они никогда не стали известны, предполагал, что тот прячется где-то в городе, ожидая завершения трансформации. Много недель изучал Шелли бумаги Михаила и понял основной смысл его замысла. Сыворотка, полученная этим гениальным исследователем из подземных черных бабочек – плод его многолетних трудов, – имела невообразимые, неслыханные свойства. Я сама видела в Вело-Граннель ее действие на старый, многонедельный труп женщины, погибшей под трамваем: безнадежно мертвое тело ожило после инъекции. Михаил, если мы правильно поняли, хотел обмануть смерть так, как это делают бабочки: окуклиться и возродиться. Но, по его плану, в явившемся из мрака существе уже ничего не будет от Михаила Колвеника. Это будет нелюдь.

Ева Иринова говорила, и слова ее отзывались слабым эхом в огромном пустом театральном зале.
– Многие месяцы у нас не было никаких известий от Михаила, – продолжала Ева. – Не нашлось и его убежище. В глубине души мы надеялись, что страшный замысел ему не удался. Но мы ошиблись. Через год после пожара двое полицейских прибыли ночью, по анонимному доносу, на Вело-Граннель. Я уверена, что за этим стоял Сентис. Не получив отчета от Сергея и Татьяны, он подозревал, что Михаил еще жив, и забросил пробный шар. Фабричные помещения были заперты и опечатаны, никто туда войти не мог, однако полицейские действительно обнаружили кого-то внутри и расстреляли по нему весь свой боезапас, но…
– Не нашли ни единой пули и следов рикошета. – Я вспомнил слова Флориана. – Это был перевоплощенный Колвеник, телу которого пули не вредили. Все они остались в нем.
Старая дама кивнула.
– Полицейские погибли страшно. Их тела были буквально разорваны на части, – продолжала она. – Никто не нашел объяснения случившемуся. Только Шелли, Луис и я понимали, что происходит. Михаил вернулся. За несколько следующих дней все без исключения члены директорского совета Вело-Граннель, предавшие Михаила, умерли при невыясненных обстоятельствах. Мы подозревали, что Михаил прибег к своему старому опыту и теперь использует канализационную сеть для обитания и передвижения по городу. Непонятно только было, зачем он приходил на фабрику. Перечитанные еще раз его записи дали ответ: за сывороткой. Он должен был регулярно принимать сыворотку, чтобы оставаться живым. Его запасы в особняке сгорели при пожаре. Если они были у него и в оранжерее, то наверняка подошли к концу. Шелли дал в полиции взятку, чтобы они разрешили пройти на фабрику, и нашел там в шкафах два последних флакона сыворотки. Один из них он припрятал. Всю свою жизнь сражаясь с болезнями, страданием и смертью, он не устоял перед соблазном. Просто не смог уничтожить такой флакон. Хотел изучить его, понять механизм действия. И получил некоторые результаты: синтезировал на базе ртути вещество, которое нейтрализует действие сыворотки. Он наполнил двенадцать серебряных пуль этим антидотом и спрятал их, надеясь всем сердцем, что они никогда ему не понадобятся.
Я понял, что видел сквозь окно именно эти пули во флаконе, который Шелли давал Луису Кларету. Только благодаря им я сейчас был жив.
– А Михаил? – спросила Марина. – Ведь без сыворотки…
– Мы нашли его труп в канализационном канале под Готическим кварталом, – сказала Ева. – Даже не труп, а труп трупа, жуткое порождение оживленной смерти. Как он смердел, ведь его составляли части старых оживленных трупов…
Старая актриса устало подняла глаза на Луиса. Шофер взял на себя окончание печальной повести.
– Мы похоронили то, что нашли, на старом кладбище в Сарья, под плитой без имени, – пояснил он. – Ведь официально сеньор Колвеник умер годом раньше. Мы не могли рисковать. Если бы Сентис узнал, что моя госпожа жива, он бы и ее погубил. Уж этот ни перед чем бы не остановился. Так что мы были осторожны, сидели здесь, в театре, очень тихо, почти не выходили…
– Долгое время, – добавила Ева, – я полагала, что Михаил обрел покой. Приходила на кладбище каждый месяц, в последнее воскресенье – в память дня, когда встретились. Я молилась, чтобы скоро, совсем скоро, души наши встретились… Так вот мы и жили, погруженные в воспоминания, а жизнь за это наказывает: мы не думали о самом важном…
– О чем? – спросил я.
– О ком. О Марии, нашей с Михаилом дочери.
Мы с Мариной переглянулись. Я сразу вспомнил, как Шелли не отдал фотографию, которую мы ему показали, а потом сжег ее. Девочка с этой фотографии и была маленькая Мария.
Мы лишили Михаила этой фотографии, его единственного воспоминания о дочке, которую он так и не увидел воочию.

– Шелли воспитал девочку как свою дочь, но она всегда что-то интуитивно подозревала, не верила, что мать ее умерла в родах. Шелли не умел лгать. А потом Мария нашла в кабинете доктора дневники Михаила и многое поняла в истории своего появления на свет. Марии, по несчастью, передалось сумасшествие отца. Помню, когда я сказала мужу о своей беременности, он странно улыбнулся. Я потом часто, сама не зная почему, с тревогой вспоминала эту его улыбку. Лишь много позднее, через годы, я прочла в дневниках Михаила, что черная подземная бабочка питается собственным потомством: перед смертью она откладывает яйца внутрь куколки собственного вида, и развившиеся там гусеницы пожирают готовую вылупиться бабочку… В тот день, когда вы видели меня на кладбище, Мария нашла то, что искала годами, с тех самых пор, как прочла дневники Михаила: сыворотку. Тот флакон, что спрятал Шелли… И вот через тридцать лет Михаил вновь ожил с помощью Марии. Он словно питался ею с тех пор – ища и находя новые тела, вновь и вновь возрождаясь, копя силы, создавая свои подобия…
Вздрогнув, я припомнил ночь, пережитую в тоннеле.
– Когда я поняла, что происходит, я решила предупредить Сентиса. Ему первому грозила страшная смерть, – продолжала старая дама. – Прости, Оскар, но я использовала тебя тогда на вокзале, передав тебе открытку. Я была уверена, что, встретившись с Сентисом, ты внушишь ему страх и он сумеет защититься. Я очередной раз переоценила старого негодяя… Он, видите ли, решил пойти на встречу с Михаилом и уничтожить его… Погиб не только сам, но и Флориана потащил за собой. Луис был на кладбище в Сарья и убедился, что могила пуста. Поначалу мы думали, что это Шелли предал нас. Думали, это он ходит в оранжерею, конструирует новых зомби, один страшнее другого… Может, думали мы, он не хочет умирать, ищет ответы на загадки, которые не успел найти Михаил… С Шелли никогда ведь ничего не бывает ясно до конца. А когда мы поняли, что он просто защищает Марию, которую полюбил как дочь, было уже поздно… Теперь мы ждем, чтобы Михаил пришел сюда.
– Почему именно сюда? – спросила Марина.
Старая дама молча расстегнула две верхние пуговицы своей блузы и вытащила висевший на шее на цепочке прозрачный флакон с изумрудного цвета жидкостью.
– Вот за этим, – ответила она.

24

Он поднесла флакон к глазам и рассматривала его на просвет, когда я услышал этот звук. Марина тоже услышала, я видел по лицу. Что-то тяжелое скребло по куполу театра извне.
– Они здесь, – мрачно сказал Луис Кларет.
Без единого знака удивления или беспокойства Ева Иринова спрятала на груди флакон с сывороткой. Кларет точными, скупыми движениями готовил револьвер к бою. Блеснули серебряные пули.
– Сейчас вы немедленно уйдете, – приказала Ева. – Сумели узнать правду – ну что ж, быть может, сумеете и забыть ее. – Голос из-под вуали звучал ровно, глухо.
Я спрашивал себя, что она хочет этим сказать. Так или иначе, я ответил:
– Дальше нас это не пойдет. Не беспокойтесь.
– Я знаю, как далеко это обычно уходит, – сухо ответила Ева. – Все, быстро, быстро уходите.
Кларет знаком позвал нас за собой, и мы вышли из театральной уборной в зал. Сквозь застекленный купол на сцену падал, серебрясь в пыльном воздухе, косой лунный луч. А наверху, по ту сторону, по стеклу ползли угловатые тени, резко искажаясь при движении, словно в гротескном танце. Михаил Колвеник и его войско зомби. Их было не менее дюжины.
– Господи помилуй, – прошептала Марина, придвигаясь ко мне.
Кларет тоже глядел на них, и я впервые заметил на его лице страх. Вот одна из черных фигур обрушила на стекло резкий удар. Кларет взвел курок и прицелился. Тень била все неистовей, и было понятно, что через пару секунд стекло поддастся.
– Под сценой и партером идет коридор нулевого этажа, прямо в вестибюль, – быстро проговорил Кларет, продолжая прицеливаться. Найдете под главной лестницей маленькую боковую дверь, а там уже пожарный выход наружу…
– Может, быстрее через вашу квартиру, как пришли?
– Нет, они уже там…
Марина, все сильнее сжимавшая мне локоть, потянула меня прочь.
– Скорее, Оскар, Кларет знает лучше.
Я взглянул на Луиса. Теперь его лицо было холодно и спокойно. Лицо человека, который знает о своей близкой гибели и смотрит ей в лицо. В ту же секунду стекло с оглушительным треском полетело вниз, а вслед за ним, в чудовищном прыжке, на сцену театра с воем ринулось существо, похожее на волка. Кларет метким выстрелом раздробил ему голову, но сверху уже падали, еще и еще, угловатые черные тени. В центре купола стоял тот, кто распоряжался их движением. Колвеник.
Мы с Мариной прыгнули в оркестровую яму и, следуя указаниям Кларета, побежали по коридору под партером, а тот прикрывал нас огнем. Позади послышался еще один оглушительный выстрел. Перед тем как спуститься, я последний раз оглянулся на сцену: там Кларет боролся с существом в лохмотьях, залитых кровью, которая хлестала у него из дымящейся раны на груди. Кларет уступал. Кровавое порождение уже ринулось на нас, когда я захлопнул перед ним маленькую дверь и толкнул Марину к выходу.
– Что там с Кларетом? – спросила она, дрожа.
– Не знаю, – соврал я, – бежим!
Тоннель, идущий под театром, оказался узкой щелью метра в полтора высотой, приходилось пригибаться на бегу, стены больно обдирали нам локти. Выстрелы не прекращались, и я спрашивал себя, сколько пуль осталось у Кларета, и сколько ему будет дано продержаться против их своры. Мы еще не дошли до конца тоннеля, когда услышали позади топот. И тут сверху открылся проем, в глаза ударил резкий свет, и прямо нам на головы упало что-то тяжелое. Кларет. Еще дымился револьвер, намертво зажатый в руке, и такими же мертвыми были его навсегда уже спокойные глаза. На теле не было ран, но в нем было что-то странное. Марина вдруг застонала, и я понял, что именно: ему свернули голову так, что лицо глядело вверх, а тело лежало на животе. Шок заставил нас на какие-то секунды замереть, и, пока черная бабочка не села на останки вернейшего из друзей Михаила Колвеника, я не замечал его присутствия, но он был здесь. Ступая по остаткам деревянного люка, упавшего с потолка тоннеля, и по телу Кларета, он прыгнул на Марину, схватил ее за горло и утащил в темноту, прежде чем я успел пошевелиться. Но я смог выкрикнуть его имя. И он, уходя, ответил. Мне не забыть этот голос до самой смерти.
– Хочешь получить свою подругу не в нарезке, а одним куском – делай, что скажу. Неси сыворотку.
Еще несколько секунд я выходил из шока, потом ярость и смертельная тоска помогли мне опомниться, и я стал бешено рвать револьвер из руки Кларета. Хватка была поистине мертвой. Отгибая палец за пальцем, я добился своего, но, проверив барабан, вскрикнул: тот был пуст. Я стал лихорадочно искать запас пуль в одежде Луиса и нашел: вторая закладка, шесть штук, была у него во внутреннем кармане. Серебряные пули с позолоченным кончиком. Доблестный Кларет не успел перезарядить револьвер. То, во что превратился его лучший друг, которому Кларет был так верен, успело свернуть ему шею раньше. Может быть, он просто не смог выстрелить, по-прежнему видя в Михаиле прежнего, дорогого ему человека? Какая теперь разница.
Беззвучно, по стенке, я пробрался по тоннелю в партер и отправился спасать Марину.

Пули доктора Шелли сработали исправно: телами монстров была усеяна сцена, тела их свисали из лож и даже с люстры. Луис Кларет недешево отдал свою жизнь: унес с собой боевую свору Колвеника. Глядя на то, что она собой представляла, на эти поистине чудовищные мертвые креатуры, я невольно подумал, что смерть храбреца Луиса была еще не самой страшной. Мертвые, обездвиженные, они теперь позволяли себя рассмотреть: швы и сочленения частей, из которых они были составлены, были хорошо заметны. Один из трупов лежал вверх лицом, со свернутой челюстью, посередине центрального прохода в партере. Переступая через него, я невольно взглянул в пустые черные глазницы. Меня вдруг затрясло. Всего этого нет, не может быть. Этого просто не бывает. Наваждение. Кошмар. Надо проснуться.
Тем не менее я сумел забраться на сцену. Оттуда был виден свет в уборной Евы, но я никого там не нашел. Только сильный трупный запах и кровь, подсыхающая на старых фотографиях. Следы Колвеника. За спиной послышался шорох, и я, подпрыгнув, повернулся с револьвером на изготовку. Никого, только мерные звуки в коридоре. Удаляющиеся шаги.
– Ева?! – отчаянно позвал я. Никто не ответил.
Я вернулся на сцену, прислушиваясь к звуку шагов. В бельэтаже колыхалось пятно неяркого янтарного света. Прибежав туда, я увидел, как Ева Иринова с канделябром в руках смотрит на руины театра, на руины своей жизни. И медленно подносит огонь к бархатным портьерам. Старая ткань вспыхнула мгновенно. Так шла она по театру, сея пламя среди бархатных лож, золоченой резьбы и великолепно декорированных стен.
– Не надо! – завопил я.
Она не слышала или не желала слушать. Ушла через дверь одной из лож в галерею. Огонь же перешел точку возврата: теперь его было не остановить, он яростно пожирал все, неимоверно быстро захватывая объем огромного зала. Я был последним человеком, который увидел его ярко освещенным и все еще прекрасным – по-новому прекрасным в гибели. В лицо ударил невыносимый жар с запахом горящего дерева и еще чего-то химического, я пригнулся, меня скрутил приступ тошноты.
Подняв наконец взгляд, я увидел наверху ярко освещенные пламенем сценические механизмы. Фермы, тросы, блоки, подвешенные наверху декорации уже занимались. А еще сверху на меня глядели два красноватых глаза. С кошачьим проворством он пробирался по подвесным конструкциям, без труда удерживая Марину одной рукой, как ребенок куклу. Огладываясь, я видел только огонь, бушующий в партере, опоясывающий ложе и быстро ползущий вверх, на второй и третий ярусы. Пробоина в куполе создавала мощную тягу, и пожар уже гудел, как стартующая ракета.
С осветительной галереи я побежал вверх по узкому, крутому зигзагу лестницы на третий ярус, и оттуда снова посмотрел вверх. Теперь я их не видел, зато почувствовал, как в спину вонзаются когти, и волну смрада. Раздирая кожу на спине, я вывернулся: одна из тварей Колвеника. Выстрел Кларета только оторвал ей руку, и она выжила. Лицо женщины, длинные волосы. Револьвер в моей руке, направленный ей прямо в грудь, не производил на нее никакого впечатления. Я вдруг подумал, что лицо мне знакомо; вспышка пламени снизу осветила то, что осталось от Марии Шелли.
– Это вы?.. – выдавил я из пересохшей глотки.
Дочь Колвеника, то, что выползло из его куколки, стояло передо мной, на мгновение остановившись в нерешительности.
– Мария? – снова позвал я.
От ангелского облика девушки не осталось ничего. Вместо тихой, благочестивой красоты я видел патетическую, пугающую ярость хищника. А кожа осталась свежей и белой. Быстро же работал Колвеник! Я опустил револьвер и протянул к ней руку. Может быть, еще не все для нее потеряно.
– Мария, вы узнаете меня? Я Оскар, Оскар Драй. Помните?
Мария Шелли, застыв, смотрела на меня. На мгновение в глазах ее блеснула жизнь; слезы вдруг полились из все еще прекрасных глаз, оставшаяся целой рука стала медленно подниматься к лицу… но на ней были чудовищные металлические крючья вместо пальцев. Увидев их, она вскрикнула, как подстреленная птица. Я стоял, твердо протянув ей руку. Мария, дрожа, отступила на шаг.
На сцену упала балка, державшая занавес, подняв облако огня и дыма. Балка повисла, занавес, горя, упал в партер, многочисленные тросы хлестнули по воздуху огненными кнутами, и узкая лестница, на которой мы стояли, закачалась над горящим партером. Я снова протянул руку дочери Колвеника:
– Мария, пожалуйста… дай мне руку.
Она пятилась от меня. Лицо заливали слезы. Лестница ходила ходуном, пламя ревело.
– Мария!..
Она вглядывалась в пламя, словно ища в нем что-то. Потом посмотрела на меня долгим взглядом, который я тогда не понял, и вдруг крепко схватилась когтями за висевшую рядом горящую балку. Пламя охватило ее мгновенно. Вспыхнули волосы, лицо, торс – все тело сразу утонуло в огне. Она горела, как свеча, когда падала в огонь, бушующий внизу.
Я побежал наверх. Мне надо было спасать Марину. И найти Иринову.
– Ева! – закричал я что было мочи, увидев ее вдалеке. Не слушая меня, она шла вперед, и я догнал ее только на мраморной лестнице, ведущей в центральный вестибюль. Я умоляюще хватал ее за руки, она вырывалась.
– Марина, Марина у него! Он ее убьет, если я не принесу сыворотку!
– Твоя Марина уже мертва. Спасайся сам, пока можешь.
– Нет!
Ева быстро оглянулась. Сквозь дым едва были видны ступени. Времени не оставалось.
– Я не уйду без нее!
– Ты не понимаешь, – отрывисто сказала она. – Взяв сыворотку, он убьет вас обоих. И тогда его уже никто и никогда не остановит.
– Да не хочет он убивать – только хочет жить сам!
– Ты ничего не понял, Оскар, – сказала Ева. – Уже поздно. Теперь один бог может что-то изменить.
С этими словами она быстро скрылась в дыму.
– Но вы-то не бог! – крикнул я ей вслед. – Почему вы решаете за него?
Она остановилась. Я взвел курок, и этот звук заставил ее оглянуться.
– Все, чего я хочу, – это спасения его души!
– Душу Колвеника, Ева, вы уже не спасете. Спасите свою собственную, не губите Марину.
Старая дама бестрепетно глядела сквозь дым на меня, не обращая внимания на пистолет в моих подрагивающих руках.
– Ты сможешь в меня выстрелить? – спросила она.
Я не ответил. Я не знал ответа. Я мог думать только о Марине и еще о том, сколько осталось минут до того, как рухнет крыша театра, открыв нам всем ворота в ад.
– Любишь, стало быть, Марину?
Я кивнул. Страшное лицо, сожженное кислотой, исказилось поистине трагической улыбкой.
– И она это знает? – Голос звучал так, словно мы беседовали в гостиной у камина, а не в геенне огненной.
– Понятия не имею, – ответил я не думая.
Она медленно кивнула и вынула из ворота блузы флакон на цепочке. Тускло блеснула изумрудная жидкость.
– Мы похожи с тобой, Оскар. Мы оба одиноки, оба осуждены любить безответно и оба прокляты.
Она протянула мне флакон. Я опустил револьвер, положил его на пол, чтобы осторожнее принять и спрятать флакон, и взял сыворотку. С невыразимым облегчением устраивая ее в кармане, я хотел было поблагодарить Еву, но оказалось, что ее уже нет. Револьвера тоже.

Я добрался до верхнего яруса, но здание уже дрожало в агонии. Задыхаясь, я искал выхода к боковой галерее, где исчез Колвеник с Мариной, когда я их видел в последний раз. Вдруг одну из дверей в ложи за моей спиной вынесло взрывом, и оттуда хлынули языки огня и дым. Галерея сразу запылала, превратившись в реку огня и отрезав меня от выхода. Озираясь со спокойствием отчаяния, я понял, что прижат пожаром только к одному выходу наружу – окнам на улицу. Я выбил черные от дыма стекла – под ними шел узкий карниз. Одежда на мне уже дымилась, кожу невыносимо саднило – она покрылась пузырями ожогов. Черные стекла дребезжали под порывами ветра из горящего ада. Я уже задыхался, когда на карнизе холодный воздух наконец ударил в лицо. Улицы Барселоны лежали далеко внизу у меня под ногами. Кружилась голова. Я стоял, вцепившись в стену и глядя на потрясающее зрелище разрушения Большого Королевского театра. Огонь охватил его уже полностью. Строительные леса выгорели, обнажив великолепный барочный фасад. Старинный дворец стоял, как храм из пламени, возвышаясь над Равалем. Вдалеке уже завывали пожарные сирены, словно жалуясь на свое бессилие перед лицом этой огненной стихии. Я перевел взгляд выше. Колвеник стоял над куполом театра, держась одной рукой за центральный шпиль, к которому стягивалась металлическими тросами конструкция купольного сооружения. Другой рукой он держал Марину.
– Марина! – завопил я и стал лихорадочно пробираться по карнизу, схватился за металлическую перекладину остекления купола. Она была раскалена так, что я, взвизгнув от боли, отдернул задымившуюся руку. Тут купол затрясся и с оглушительным треском провалился внутрь. Осталась только алюминиевая конструкция, скелет, как раскаленная паутина, растянутая над адским пламенем. В самом ее центре невозмутимо стоял Колвеник. Я мог разглядеть лицо Марины. Она была еще жива. И я сделал последнее, что мог, для ее спасения.
Вытащил из кармана флакон и показал Колвенику. Тот поднял Марину над огненной бездной – я расслышал сквозь рев пламени ее отчаянный крик. Потом протянул навстречу мне раскрытую ладонь с длинными острыми когтями. Смысл пантомимы был ясен. Передо мной шла наверх ферма, как мост над огнем. Я двинулся к ней.
– Нет! Оскар, нет! – кричала Марина.
Не сводя глаз с узкой полосы металла, я двинулся вперед. Подметки дымились и разрушались на каждом шагу. Одежду срывал, зло жаля меня ожогами, пылающий ветер. Как циркач-эквилибрист, я бежал к Марине, а когда снова поднял от фермы глаза, увидел, что она сидит у основания шпиля, и мне показалось, что одна! Но нет – Колвеник просто спрятался за ней. Он снова поднял ее, как бы грозя мне сбросить ее вниз, и протянул когти. Я вынул флакон и повторил его жест: или флакон полетит вниз, или Марина будет отпущена. Я вспомнил слова Евы: «Он просто убьет вас обоих». Надо было усилить нажим, и быстро. Открыв флакон, я вылил несколько капель в огонь внизу. Колвеник швырнул Марину к подножию бронзовой статуи у шпиля и кинулся на меня. Флакон при этом вылетел у меня из рук, зеленая жидкость зашипела на металле. Когтистая лапа схватила флакон, когда в нем оставалось разве что несколько капель. Колвеник бешено сжал стеклянный сосуд в своем металлическом кулаке. Брызнули осколки. Последние капли изумрудного цвета слетели вниз, блеснув в пламени. Я заставил себя взглянуть в его лицо – черную воронку ненависти, которой не было предела, которая грозила поглотить весь мир. Мы с Мариной озирались, прижавшись друг к другу, не находя путей к спасению. Марина закрыла глаза и уткнулась мне в грудь. Закрыл глаза и я. Я не хотел видеть то, что приближалось к нам вместе с волной трупного запаха, не хотел знать, каким будет следующий миг. Я обнимал Марину.
Выстрел прогремел у меня над самым ухом, заглушив треск огня внизу. Разом открыв глаза, мы в изумлении смотрели, как Ева Иринова идет там, где только что прошел я, умело целясь в Колвеника. В его груди уже дымилась черная рана размером с кулак. Вторая пуля оторвала ему руку. Третья попала в плечо. Я потянул Марину в желании спрятаться за статую. Колвеник зашатался, оборачиваясь к Еве. Дама в черном шагала медленно и неотвратимо, целилась хладнокровно, попадала метко. Четвертый выстрел разворотил ему живот. Пятый, и последний снес верхнюю часть головы. Он упал на колени. И тут Ева, бросив револьвер вниз, кинулась к нему, обняла и, рыдая, кинула мне через плечо:
– Уводи отсюда девушку.
Она была права. Я провел Марину по той же ферме на карниз здания. Там огонь уже не так жег и был выход вниз. Обернувшись, мы увидели, как Ева, сжимая в объятиях, убаюкивая Михаила, рыдает над горящим театром. Их силуэт поглотило взметнувшееся пламя. Мне почудилось, что он уплыл вместе с дымом в утреннее небо Барселоны и растворился там навсегда.

На следующий день пожар в Большом Королевском театре был назван газетами самым разрушительным за всю историю города. Было много публикаций об истории здания, истории театра, о необходимости сохранять исчезающие памятники барселонской старины. Пепел гигантского пожара покрыл акваторию порта сизым налетом. Всю ночь на город падали черные хлопья. Фотографии, сделанные с горы Монжуик, напоминали иллюстрации к Аду Данте: огненный столб из горящего здания вздымался к самому небу. Новая тема возникла с предположением, что в заброшенном здании при пожаре погибли бездомные, там селившиеся. Никто не опознал два обуглившихся трупа, найденные на пожарище. Как верно сказала Ева Иринова, никто не знает, как далеко уходит правда. Она веет где хочет и не всегда дается людям.
Ни один журналист не вспомнил в связи с пожаром старую историю Евы и Михаила. Середина двадцатого века отошла в историю и уже никого не интересовала. В то утро мы с Мариной стояли у киоска на Рамбла, глядя на первую полосу «Вангуардии», кричавшую шапкой заголовка:

«БАРСЕЛОНА В ОГНЕ!»

Первые прохожие покупали газету, рассеянно интересуясь, что за пожар загрязнил прозрачное небо их города. Мы медленно, в изнеможении, двигались к площади Каталонии, а хлопья копоти падали на нас, как черные бабочки.

25

Сразу после пожара Барселону накрыла волна холода. Впервые за много лет на город лег снег – от порта до вершины Тибидабо. Мы отпраздновали Рождество втроем с Мариной и Германом – в молчании, в обмене уклончивыми взглядами. Марина решительно уклонялась от разговоров обо всем случившемся, как и вообще от моего общества. Она предпочитала запираться у себя в комнате. Наверное, писала. Я проводил время с Германом за нескончаемыми шахматными партиями у камина в большой гостиной. Смотрел на снег. Выжидал удобного случая остаться с Мариной наедине, а случай этот все никак не выпадал.
Герман делал вид, что ничего не замечает, и не уставал развлекать меня приятной беседой.
– Марина говорит, что вы хотите быть архитектором, правда, Оскар?
Я подтверждал это, уже не зная сам, правда ли это. Ночи у меня были плохие. Лежа часами без сна, я бесконечно прокручивал в памяти эпизоды пережитой нами драмы, пытаясь ее понять. Я гнал от себя мучительное видение сгорающих на моих глазах Евы Ириновой и Михаила Колвеника, а оно все возвращалось. Не раз и не два я хотел пойти к доктору Шелли и все ему рассказать, но я не мог набраться мужества. Мне даже представить было трудно, как я буду рассказывать ему об обстоятельствах смерти его названой дочери, Марии, ведь он так ее любил. Или о том, как именно окончил свое существование его лучший друг.
В последний день года стало так холодно, что вода в садовом фонтане замерзла. Я тоскливо считал дни, которые мне осталось провести с Мариной. В интернат надо было возвращаться уже совсем скоро. Новый год мы встретили втроем, при свечах, слушая звон колоколов над церковью на Пласа Сарья. Шел снег. Словно звезды решили вдруг все разом, без предупреждения, опуститься на город. В полночь мы подняли бокалы, шепотом пожелав друг другу счастья. Я искал глазами взгляд Марины, но она прятала лицо в тени. Весь вечер, страдая, я гадал, что такое сделал или сказал, чтобы заслужить столь жестокое наказание. Засыпая, я обостренно чувствовал присутствие Марины в соседней комнате. Спит она или нет? Мне в отчаянии представлялось, что ее от меня уносит все дальше и дальше какой-то неотвратимый поток. Я негромко стучал в стену, но напрасно – ответа не было.
Пришло время упаковывать вещи. Я написал прощальную записку Герману и Марине, в которой благодарил их за гостеприимство. Что-то, я так и не понял, что именно, испортилось, сломалось в наших отношениях. Боюсь, записка это ясно отразила. На рассвете я положил ее на кухонный стол и убрался восвояси. Уходя к воротам сада, я был уверен, что Марина смотрит на меня из окна, и даже помахал ей рукой, не зная точно, видит ли она это. Я уходил, оставляя черные следы на белом снегу. Улицы были совершенно пусты.

До возвращения с каникул остальных учеников еще оставалось два дня. На моем четвертом этаже все еще царил блаженный покой. Падре Сеги навестил меня – я как раз распаковывал багаж. Поприветствовав его с преувеличенной вежливостью, я, однако, продолжил развешивать рубашки.
– Швейцарцы – странные люди, – сказал падре. – Все люди стараются скрыть свои грехи, а они их начиняют ликером, упаковывают в серебряную фольгу, перевязывают ленточкой и продают по заоблачным ценам. Префект послал мне огромную коробку шоколадных конфет из Цюриха, и теперь мне не с кем их разделить. Пока их не обнаружила донья Паула, их надо уничтожить. Вы ведь не откажетесь протянуть мне руку помощи?
– Конечно, я не оставлю вас в такой беде, падре, – ответил я с энтузиазмом, которого не чувствовал.
Сеги смотрел из моего окна на город, лежащий внизу. Барселона более, чем когда-либо, казалась миражом. Потом обернулся ко мне и посмотрел этим своим пронзительным взглядом, под которым мне всегда казалось, что мои мысли у него на виду.
– У меня был друг, который говорил, что проблемы похожи на тараканов – зажги свет, и они так и прыснут в разные стороны. – Он говорил тем шутливым тоном, который использовал только для очень серьезных разговоров.
– Мудрым человеком был ваш друг, – отвечал я с той же вежливостью.
– Нет, – сказал Сеги. – Но добрым был. Счастья тебе в новом году, Оскар.
– И вам счастья, падре.

Я провел время, оставшееся до начала занятий, почти не выходя из комнаты. Пытался читать, но забывал начало страницы, когда доходил до ее конца. Проводил целые часы, глядя из окна на крышу особняка Германа и Марины, едва различимую вдалеке. Тысячу раз я замышлял туда пойти, несколько раз доходил до переулка, который вел к воротам, и один раз дошел до ворот. Теперь граммофона Германа не было слышно – только ветви деревьев сухо шумели под ветром. Если удавалось заснуть, мне снились события последних недель, и я просыпался в полном изнеможении.
Начались занятия. Потекли дни, тусклые, как свинец: тоска, запотевшие окна, подтекающие радиаторы. Прежние шутки и развлечения, которым я раньше предавался в классе, больше не увлекали и даже раздражали. Я сдерживал скуку, выслушивая бесконечные рассказы о праздниках, путешествиях, подарках. Голоса преподавателей теперь меня как-то обтекали, не оставляя следа в памяти. Я искренне не понимал, какое имеют значение умозаключения Юма или дифференциальные уравнения, если они не могут ни замедлить ход времени, ни изменить судьбу Колвеника, Евы… мою судьбу.
Живые ежечасные воспоминания о том, что мы с Мариной пережили, не давали мне ни думать, ни жить – есть, спать, учиться, поддерживать бытовой разговор. Я мог бы разговаривать только с ней – единственным человеком, который бы понял мою тоску. Порой необходимость видеть ее, общаться с ней становилась невыносимой, как физическая боль. Я внутренне просто корчился, и никто не мог бы мне помочь. Меня почти перестали замечать, я стал тихой серой тенью в коридорах интерната. Дни падали, как мертвые листья с веток. Я непрерывно ждал какого-то знака от Марины, какого-то приглашения, любого предлога, который позволил бы мне наконец сломать стену, которая день ото дня росла между нами. Никаких вестей не было. Я часами бродил по местам, где мы бывали вместе, сидел на скамьях на Пласа Сарья в надежде, что она пройдет по площади… ничего.
В конце января падре Сеги пригласил меня к себе в кабинет. Серьезно, даже мрачновато спросил, что со мной происходит.
– Я сам толком не знаю, – честно ответил я.
– А если мы обсудим это, не станет ли это яснее? – предложил мой наставник.
– Не думаю, – ответил я с резкостью, в которой через секунду раскаялся.
– Ты в этом году провел рождественскую неделю вне интерната. Можно узнать, где?
– У родных.
Взгляд падре Сеги стал окончательно мрачен.
– Ну что ж… если мы дошли до прямой лжи, не следует продолжать разговор, Оскар.
– Я не лгу, падре. Я провел Рождество с родными людьми.
Февраль принес с собой солнце. Его лучи наконец растопили лед и снег, сковавшие город. Я так воодушевился этим, что в субботу дошел до самого особняка. На воротах цепь была замкнута на замок. Дом за деревьями казался совершенно необитаемым. На мгновение мне показалось, что я теряю рассудок. Мне что, все это пригрезилось? Обитатели этого фантастического особняка с их жизнью при свечах, история Колвеника и дамы в черном, инспектора Флориана и искусственных зомби… всех этих персонажей, которых судьба унесла одного за другим… может быть, Марину и зачарованный наш пляж среди сосен я тоже выдумал?
«Мы вспоминаем только то, чего никогда не было…»
В ту ночь я проснулся от особенно тяжкого кошмара, весь в поту, с криком, почти в беспамятстве. Снились тоннели канализационного коллектора и Колвеник. Я догонял Марину, никак не мог догнать, а потом обнаружил ее сплошь покрытой черными бабочками; когда же они улетели, под ними была только пустота. Снились холод, тьма, пустота за тьмой и демон разрушения, который преследовал Колвеника. Когда Джи-Эф и падре прибежали в спальню, испуганные моими криками, я не сразу узнал их. Сеги считал пульс, а Джи-Эф подозрительно смотрел, видимо, в страхе, что его друг совсем ополоумел. Они сидели у меня, пока я снова не заснул.
На следующий день, в субботу, я твердо решил явиться в особняк. Я уже два месяца их не видел. Не прогонят же меня, в самом деле. Объяснимся.

26

Воскресенье выдалось туманным. Деревья протягивали к сумрачному небу голые ветви; их кроны, лишенные листьев, напоминали скелеты. Вплетаясь в ритм моих шагов, били колокола ближней церкви. Вот и решетка сада. Вход заперт. Однако на листве, устилавшей еще с осени дорогу, были видны следы автомобиля – может быть, Герман снова садился за руль «такера»? Я снова повел себя как взломщик: просто перелез через ограду, спрыгнул в сад и пошел к особняку.
Его силуэт показался мне как никогда печальным, а место безлюдным. Царила полная тишина. В бурьяне лежал с жалким видом, как раненое животное, велосипед Марины. Он уткнулся заржавленным рулем в землю. Цепь его была совсем изъедена ржавчиной. Впечатление, что сюда двадцать лет никто не заходил, было полным. Передо мной стоял давно покинутый, полуразрушенный дом, в котором нет ничего, кроме старой мебели и эха прошлой жизни.
– Марина! – Я звал ее снова и снова.
Только ветер шуршал голыми ветвями. Я пошел к черному ходу, через который столько раз входил к ним в кухню. Дверь была открыта. На пустом столе лежал толстый слой пыли. Я вошел внутрь дома. Полная тишина. В портретном зале мать Марины глядела на меня ее глазами… Тишина была такой глубокой, что я вздрогнул, услышав за спиной чей-то плач.
Герман скорчился в кресле, совершенно неподвижный, как камень. Только слезы текли по лицу. Я до этого никогда не видел, чтобы мужчина, старик, так плакал. У меня похолодело внутри. Он страшно изменился с тех пор, как мы виделись последний раз, и выглядел как человек после катастрофы. Истощенный до предела. Бледный до синевы. Постаревший. Один из его элегантных костюмов, в которых я всегда его видел, теперь был грязен и мят. Я с ужасом спросил себя, сколько дней он сидит вот так. В этом самом кресле, не вставая.
Я рухнул на колени рядом с креслом, схватил его за руки.
– Герман…
Руки были такими холодными, что я испугался. Словно очнувшись, старый художник вдруг обнял меня, дрожа, как потерявшийся ребенок. У меня пересохло в горле, говорить я не мог. Голова пылала. Я обнял его тоже, он плакал, уткнувшись мне в плечо. Я думал о его болезни. Гадал – не объявили ли ему врачи последний приговор, не потерял ли он последнюю надежду, которая еще оставалась у него в эти месяцы, и еще я спрашивал себя: где Марина, почему ее нет?..
Старик вдруг поднял лицо и посмотрел мне в глаза. Этого было достаточно. Правда вошла мне в подреберье, как кинжал. Мечты, которые давали мне силу жить, рухнули. Ясность была столь ужасной, что я никак не мог выдохнуть.
– Где Марина? – проговорил я непослушными губами, зная ответ.
Герман не смог выговорить. Взгляд его сказал мне все – что постоянные визиты к врачам в Сан-Пабло были не для него. Что доктор из Ла-Паса лечил не Германа. Что радость старика после возвращения из Мадрида относилась не к его здоровью, а к здоровью самой Марины. И что она обманывала меня с самого начала.
– Та же болезнь, что у ее матери… – наконец с трудом сказал Герман. – Она уносит Марину, друг мой Оскар, она ее уносит…
Словно каменная плита легла на меня сверху и раздавила. Все почернело. Мир рассыпался бессмысленной грудой обломков. Герман снова обнял меня. И я плакал, как последний дурак, под взглядом мертвой женщины с портрета в старом особняке, а дождь поливал его крышу, и сад, и Барселону.

Из окна такси больница Сан-Пабло с ее шпилями, башенками и куполами показалась мне городом, нарисованным между облаков. Герман, переодевшийся в чистое, молча сидел рядом. Я держал пакет – самый нарядный, самый блестящий подарочный пакет, который смог отыскать. Лечащий врач Марины, доктор Дамиан Рохас, смерил меня внимательным взглядом и дал ряд наставлений. Больную не утомлять. Больше радости, больше оптимизма. Не плакать ни при каких обстоятельствах. Ни в коем случае ни на что не жаловаться. Внушать, что все вокруг, в том числе посетитель, готовы помочь больной и что делается все возможное. Если я не готов вести себя подобным образом, вход запрещен. Дамиан Рохас был молод – медицинский халат был выдан ему, несомненно, еще на факультете, а тон его был суров и несколько нетерпелив. Он не потратил на меня ни грамма из своих запасов учтивости. В любых других обстоятельствах я вынес бы ему диагноз кретинизма и высокомерия, но теперь словно что-то мне подсказывало в обход моего жизненного опыта: он еще не обвыкся, он так защищается от боли и отчаяния.
На четвертом этаже коридор уходил, казалось, в бесконечность. Пахло больницей – болезнью, антисептиками, дезодорантами. Вся храбрость, что я старательно копил, куда-то исчезла в этом коридоре. Герман вошел в палату первым – он хотел сказать Марине о моем приходе. Были подозрения, что она не захочет меня видеть.
– Позволь, я сам ее попрошу, Оскар…
Я ждал у входа в палату. Из-за дверей, уходящих длинным рядом вдаль, слышался неясный говор, мимо проходили молчаливые люди с озабоченными или несчастными лицами. Я повторял про себя инструкции доктора Рохаса. Я пришел сюда, чтобы помочь. Наконец Герман кивнул мне, показавшись в дверях палаты. Он вышел, а я, с трудом переведя дыхание, вошел.
Палата была большой, прямоугольной, с потолка сочился свет, такой скупой, что, казалось, он не достигает пола, испаряясь по пути. В окне уходил вдаль проспект Гауди, и башни собора Саграда Фамилиа делили небо надвое. Четыре кровати отделялись друг от друга ширмами из сурового полотна. За некоторыми виднелись тени посетителей, пришедших к больным. Марина была у окна справа.
Труднее всего был первый взгляд. Волосы ей сбрили, и голова стала какой-то мальчишеской. Потеря ее чудесных длинных волос больно ударила меня, словно Марину унизили, обнажили. Слезы лились у меня внутри потоком, и я больно прикусил язык, чтобы не пустить их наружу.
– Да, остригли… – Она догадалась, о чем я думаю. – Чтобы прикрепить аппаратуру. – На шее и затылке у нее были следы, от одного взгляда на которые у меня заныло под диафрагмой. Я сделал все, чтобы солнечно улыбнуться.
– А что, мне так даже нравится… – беззаботно заявил я в виде приветствия и предъявил пакет. Марина положила его себе на колени. Я подсел к ней. Теперь мы молчали. Она взяла меня за руку и с силой сжала, опустив глаза. Она сильно похудела. Под больничной белой рубахой, казалось, оставался один скелет. Под глазами легли темные круги. Губы высохли и побледнели. Взглянув на меня своими серыми, пепельными глазами – они больше не искрились, как раньше, – она стала развязывать пакет. Слабые пальцы плохо слушались. Извлекая книгу, которая была внутри, она тут же ее перелистала и заинтригованно подняла на меня глаза.
– Все страницы пустые…
– Да, в данный момент, – ответил я. – У нас с тобой на руках история, которую надо немедленно изложить. Мой вклад – чистая бумага.
Она прижала книгу к груди.
– Слушай… как ты находишь Германа? Как он держится?
– Да ничего, держится, – я врал, как политик. – Вид у него усталый, конечно, но ничего.
– А ты сам?
– Я? Что – я?
– Я спрашиваю – как ты?
– Да превосходно.
– О да, особенно после проповеди брата Рохаса…
Выход был один – холодно приподнять бровь, изображая полное непонимание того, о чем она говорит.
– Я очень скучал по тебе, – тихо сказал я.
– Я тоже.
Сказанные слова словно зависли между нами в воздухе. Молчание длилось и длилось. Марина теряла свое тщательно выстроенное самообладание. Фасад был на грани обрушения.
– Ты вправе меня ненавидеть, – с трудом произнесла она наконец.
– Да за что мне тебя ненавидеть!
– Я лгала, – просто сказала Марина. – Уже когда ты пришел возвращать Герману часы, я все знала об этой болезни. Это просто эгоизм… понимаешь, мне так хотелось, чтобы у меня был друг, хоть недолго… я надеялась, что ты исчезнешь, потеряешься сам собой.
Она отвела взгляд, уставившись на башни Саграда Фамилиа за окном.
– Я никогда не смог бы ненавидеть тебя.
Она снова сжала мне руку, потом, приподнявшись в постели, обняла меня.
– Спасибо тебе, ты был прекрасным другом, лучшим из всех, лучшим на свете, лучшим, чем можно было мечтать, – прошептала она мне на ухо.
У меня перехватило дыхание. Бежать немедленно, а то доктор Рохас отберет пропуск. Господи, сделай так, чтобы Марина не заметила моих слез!
– Но ты можешь ненавидеть меня умеренно, – заговорила она снова своим прежним голосом, – я думаю, доктор Рохас возражать не будет. Я уверена, что это полезно для состава крови.
– Тогда я готов. Буду ненавидеть. Умеренно.
– Спасибо.

27

Герман Блау стал моим лучшим другом. Как только кончались занятия, в пять тридцать, я бежал к старику. Мы садились в такси и проводили вечер с Мариной, пока нас оттуда не выгоняли строгие медики. В ту зиму я понял, что Барселона между Сарья и проспектом Гауди – это самый печальный город на свете. Воспоминания Германа, истории, которые он пережил, становились и моими воспоминаниями.
Там, в коридоре больницы, где мы в тихом привычном отчаянии провели много часов вдвоем, он рассказал мне о себе даже то, чего никто не знал – кроме, может быть, его покойной жены. О его учении у маэстро Сальвата, о своей женитьбе, о том, что только маленькая дочка, Марина, помогла ему вынести потерю Кирстен. Он говорил не таясь о своих сомнениях и метаниях, о страхах и потерях. О горьких уроках жизни: порой то, во что веришь и чему служишь, оказывается химерой; а то, чему ты так старательно учился, оказывается, не стоило сил и времени. И что время жизни – единственная прочная валюта в системе ценностей. А я, со своей стороны, впервые в жизни мог говорить не таясь, без обиняков. Рассказывал ему о себе, о своих чувствах к Марине, о мечте стать архитектором, об отчаянии и неверии в свое будущее, которые меня порой одолевают. Я рассказал ему о своем одиночестве, о том, как жил до встречи с ними – словно случайно оброненная кем-то ненужная вещь. Я не утаил и страха, что та жизнь вернется, если я их с Мариной потеряю. Герман меня слушал. Он меня понимал. Он понимал даже больше: что мои рассказы – средство разобраться в себе самом. И никогда не мешал мне выговориться.
Дни, которые я провел той весной с Германом Блау в его доме и в больнице, я помню как никакое другое время моей жизни. Оба мы знали, что нас соединяет только Марина – не будь ее, мы никогда бы и словом не перемолвились. Я понимал, что Марина стала такой, какая есть, только благодаря ему; более того, я уже тогда понимал, что и сам обязан ему куда большим, чем мне, может быть, хотелось бы допустить. Я помню все его признания и советы, я храню их в самых глубинах памяти, и я знаю, что среди них нет ни одной мелочи, которая мне не пригодится однажды в будущем, поддерживая меня в моих собственных страхах и метаниях.

В марте дожди шли каждый день. Марина создавала историю о Еве и Михаиле. Мелко исписывая книгу, которую я ей подарил, и почти не обращая внимания на плотное кольцо медиков вокруг себя, на бесконечные анализы и осмотры. Именно тогда я вспомнил об обещании, которое дал Марине в вагончике фуникулера, и вкладывал все силы в работу над собором. Ее собором. В интернате была книга о Шартре, и я взял оттуда кое-что для своего замысла. Рисунки я делал сначала на картоне. После первой сотни эскизов, уже почти убежденный в том, что мне не спроектировать и телефонной будки, я наконец кое-чего добился и отнес чертежи в мастерскую на улице Маргенат, сделав заказ на деревянные детали по ним.
– Что у тебя будет, малыш? – спросил меня старик-мастер. – Радиатор?
– Собор.
Марина с любопытством наблюдала, как я выставляю ее маленький, но личный собор на больничный подоконник. В те дни она усвоила в общении со мной тон черного юмора, который я плохо переносил.
– Ты не слишком торопишься, Оскар? – спрашивала она, улыбаясь. – Я пока жива.
А моя модель имела большой успех среди жителей больничных палат и их гостей. Донья Кармен из Севильи, восьмидесяти четырех лет отроду, бросала на нее скептические, но заинтересованные взгляды. Донья Кармен обладала мощными бедрами шестидесятого размера и силой характера, которая поворачивает вспять вражеские нашествия. Персонал у нее ходил по струнке. В жизни она много что перепробовала – была контрабандисткой, танцовщицей фламенко, певицей в цыганской таверне, поварихой, торговкой и бог знает кем еще. Она трижды вдовела и похоронила нескольких детей, но оставшиеся одарили ее многочисленными внуками. Все они ее обожали, и вокруг нее всегда была дюжина-другая внуков, племянников и прочих родичей, которых она смешила и бесила одновременно, например, отказываясь от салатов, потому что «они для травоядных, а не для нее». Я смотрел на старуху с восхищением и думал, что на небесах ошиблись веком: ей надо было жить при Наполеоне, тогда черта с два он бы сунулся к нам за Пиренеи. Я однажды это сказал вслух, и все присутствующие со мной согласились, только диабетики внесли уточнение насчет полезности салатов.
С другой стороны была койка Исабели Льоренте, дамы неопределенного возраста, всегда погруженной в довоенный номер журнала мод. Больше всего она напоминала манекен и проводила много времени, подкрашиваясь и поправляя парик перед зеркалом. После химиотерапии голова у нее была лысой, как биллиардный шар, но ей удалось себя убедить, что эту тайну никто не раскроет. Я вскоре узнал, не прикладывая к этому никаких усилий, что она была «Мисс Барселона» 1934 года и любовница тогдашнего алькальда. Всем, кто соглашался ее слушать, эта дама по секрету рассказывала, что у нее есть тайный возлюбленный, всесильный агент спецслужбы, который очень скоро вытащит ее из этой омерзительной лечебницы, куда она по недоразумению попала. Надо было видеть, как донья Кармен закатывала глаза каждый раз, когда это слышала. Никто и никогда не навещал бедолагу Исабель, и было достаточно сказать ей, что она-де сегодня прекрасно выглядит, чтобы целую неделю с ее лица не сходила неуверенная улыбка. Однажды в четверг мы увидели, что ее место пустует. Исабель Льоренте в тот день умерла, так и не дав времени своему мифическому возлюбленному себя спасти.
Третьей пациенткой в палате была Валерия Астор, девятилетняя девочка, которая могла дышать лишь благодаря трахеотомии, но никогда не забывала улыбаться всем входящим. Мать ее проводила рядом с дочкой все время, которое ей разрешали, а когда не разрешали, спала в кресле в коридоре. Каждый день старил эту женщину на год. Валерия спрашивала меня, что пишет Марина, писательница ли она, и знаменита ли? Меня она один раз спросила, не полицейский ли я; интересно, откуда она это взяла. Марина рассказывала ей бесконечные, придуманные на ходу истории; опыт показал, что любимыми сюжетами девочки были, в порядке перечисления: про призраков, про принцесс и про железную дорогу. Донья Кармен всегда присоединялась к прослушиванию историй, украшая их своим заразительным хохотом. Мать Валерии, милая, простая, совершенно измученная горем женщина, была очень Марине благодарна и связала ей шерстяную шаль.
Доктор Дамиан Рохас проводил в отделении целые дни. В конце концов он стал мне очень симпатичен. Выяснилось, что он закончил мой интернат и чуть было не принял сан. У него была ослепительной красоты невеста по имени Люлю, обладательница обширной коллекции мини-юбок и шелковых чулок. От агрессивной красоты Люлю перехватывало дыхание. Она всегда приходила к жениху по субботам, не упуская случая заглянуть к нам в палату и смеясь спросить, как тут он, это грязное животное, без нее себя ведет. Ей нравилось, что я смущаюсь до краски на лице каждый раз, когда она ко мне обращается. Марина потешалась надо мной и говорила, что если бы я посмел глядеть на нее, как на Люлю, она бы мне уж разукрасила физиономию. Люлю с доктором поженились в апреле и провели медовый месяц на Менорке. Доктор вернулся оттуда таким похудевшим, что медсестры шептались у него за спиной, покатываясь со смеху.
Больница стала в те месяцы моим домом и моим миром. Я с трудом выдерживал, как необходимость, занятия в интернате, и снова бежал на проспект Гауди. Доктор Рохас давал оптимистичные прогнозы: Марина молода, организм сильный, лечение дает положительную динамику. Мы с Германом не знали, как его благодарить, и засыпали подарками – галстуками, книгами, дорогими авторучками, а тот протестовал и объяснял, что просто работает как положено. На самом деле он проводил в отделении времени больше, чем любой другой врач.
В конце апреля Марина поправилась, порозовела. Мы с нею начали ненадолго выходить в коридор, а когда потеплело, даже в больничный внутренний дворик. Марина все писала и писала что-то в книгу, которую я подарил, но не давала мне даже издали взглянуть на текст.
– Скажи, что у тебя получается? – спрашивал я нетерпеливо.
– Идиотский вопрос, – отвечала Марина.
– Идиоты задают вопросы, умные отвечают. Так скажи – как у тебя выходит?
Она не отвечала. Я понимал, что для нее значит записать историю, которую мы пережили: пережить ее второй раз, теперь уже зная от и до. Однажды во дворике, подставив лицо солнцу, она сказала мне то, от чего я весь похолодел:
– Если что… обещай закончить текст.
– Закончишь работу ты сама, причем посвятишь ее мне, – отрезал я.
У меня было мое собственное дело: модель собора росла, преображалась и, хотя донья Кармен продолжала утверждать, что она ей напоминает мусоросжигательную печь у них в Сан-Адриан-де-Бесос, мне самому очень нравилось, как прошла линия арки. Просто идеально. Мы с Германом уже начали планировать выезд на пляж в Сант-Фелиу-де-Гишолс, столь любимый Мариной. Осторожный доктор Рохас обещал, что разрешит его к середине мая.
В те недели я понял, что такое «жить надеждой». Надеждой – и ничем другим.

Доктор настаивал, чтобы прогулок и физических упражнений было как можно больше, сколько Марина сможет выдержать. Велел чаще выходить во дворик на солнце.
– Пусть приходит в себя, пусть похорошеет, – авторитетно говорил он.
Женившись, доктор стал большим экспертом по женским секретам – по крайней мере, так он полагал. В субботу, например, послал нас с Люлю покупать Марине шелковый халат, причем в качестве его собственного ей подарка – он настоял на том, чтобы заплатить. Люлю меня повела в магазин женского белья на Рамбла, возле кинотеатра «Александра». Там ее все знали. Нам немедленно были предоставлены для выбора горы будоражащего воображение женского белья. Бесконечно более стимулирующего воображение, чем игра в шахматы.
– Как ты думаешь, твоей невесте понравится вот это? – Люлю прикладывала к себе вещицу в своем лучшем провокационном стиле, изгибая карминовые губы в неподражаемой хитрой улыбке.
Я не стал ей объяснять, что насчет невесты она ошибается. Это было так приятно и волнующе – позволить людям так думать. Кроме того, покупка женского нижнего белья в обществе Люлю стала таким головокружительным опытом, что я только кивал головой, как китайский болванчик, соглашаясь на все, что нам предлагали. Я рассказал обо всем этом Герману; он от души смеялся и пошутил, что Люлю, хоть и супруга доктора, явно опасна для здоровья окружающих. Впервые за все эти месяцы я видел, как Герман смеется.
Однажды субботним утром, когда мы с собирались в больницу, Герман попросил меня найти в комнате Марины флакон ее любимых духов. Там на дне ящика я наткнулся на сложенный вдвое исписанный лист бумаги – мне бросилось в глаза мое имя в первой строчке. Текст, со множеством исправлений и вычеркиваний, гласил:

«Мой друг Оскар – волшебный принц, не знающий своего королевства, один из тех очарованных принцев, которые блуждают по свету, ожидая, когда их полюбят и поцелуют. Вероятно, чтобы тут же превратиться в жабу. Он все понимает ровно наоборот – и поэтому страшно мне нравится. Если человек все понимает наоборот, полагая, что понимает правильно, но при этом все делает также наоборот, полагая, что так лучше, то их и понимать надо их методом – от обратного. Он смотрит на меня и думает, что я его не вижу. Он думает, что я испарюсь, если он до меня дотронется, и боится сгореть дотла сам, если не дотронется. Он воздвиг для меня пьедестал такой высоты, что теперь самому не дотянуться. Он думает, что мои губы – райские врата, и не знает, что не врата они, а отрава. Как я труслива. Я молчу, чтобы не потерять его. Я в силах только притворяться равнодушной и такой… эдакой… да, готовой испариться. 
Мой друг, принц Оскар, очень правильно сделает, если будет держаться подальше от волшебных сказок, населенных волшебными принцессами. Он ведь не знает, что ему достаточно поцеловать принцессу, чтобы пробудить ее от смертельного сна; но не знает он и того, что все сказки – ложь, и что не всякая ложь – сказка. Среди прекрасных людей больше нет принцев, а спящие красавицы больше не просыпаются, и краса их бессильна. А все же я встретила тогда в переулке принца Оскара, и он стал моим лучшим другом. Когда увижу Мерлина, горячо его поблагодарю за такую милость». 

Я сложил листок, спрятал его понадежней и пошел вниз к Герману, который надел свой лучший галстук и был оживленней обычного. Мы искренне улыбнулись друг другу. День был солнечный, и по пути в больницу мы видели, как сияет Барселона, сводя с ума туристов. Даже облака останавливались на небе, чтобы полюбоваться на нее. Но тревога, которая вонзалась в меня с каждой строкой прочитанного листка, уже не оставляла меня. Это был первый день мая 1980 года.

28

Мы увидели в то утро, что кровать Марины перестелена, вещи убраны, самой ее нет. Герман, едва держась на ногах, выбежал в коридор, я за ним. Рохаса мы нашли в его кабинете. Было видно, что ночь выдалась для доктора трудной.
– Ухудшение, – коротко бросил он.
Вчера, через два часа после нашего ухода, у Марины наступила острая сердечная недостаточность и клиническая смерть, которая длилась тридцать четыре секунды. В реанимации удалось вывести ее из кризисного состояния, сейчас она в отделении интенсивной терапии без сознания. Состояние ее в данный момент стабильное, Рохас надеялся перевести ее через сутки в палату, но дальнейших прогнозов не делал. Как он выразился, не хотел внушать нам иллюзий. Вещи Марины лежали в его кабинете. Книга, макет собора, так и не примеренный новенький халат.
– Мне можно увидеть дочь? – откашлявшись, спросил Герман.
Доктор сам проводил нас в отделение интенсивной терапии. Марина была опутана сетью трубок и проводов, окружена приборами и механизмами более страшными, а главное, более реальными, чем когда-либо мечтал иметь Михаил Колвеник. Ее безвольное тело лежало там в полной власти этой металлической магии. Демон, который терзал Колвеника, воочию предстал перед моими глазами, и безумие его стало мне ясно до конца.
Я выбежал оттуда, не помня себя, успел только увидеть, что Герман рыдает. Бежал без отдыха по людным улицам среди чужих лиц, которым не было дела до моего горя. Вокруг меня был мир, который не знал о Марине и не нуждался в ней. Мир, в котором ее судьба значила меньше, чем дождинка, падающая на асфальт из тучи. В этом городе было только одно место, куда мне осталось пойти.

Старый дом на Рамбла по-прежнему был погружен в темноту. Доктор Шелли открыл дверь, но меня не узнал. Квартира была захламлена и пахла неопрятной старостью. Доктор смотрел пустым, отсутствующим взглядом. Я взял его под руку и довел до кресла в кабинете, открыл окно. Об отсутствии Марии говорила каждая мелочь. От высокомерия и вздорного характера старого врача не осталось ничего: передо мной сидел несчастный старик, у которого впереди были только отчаяние и одиночество.
– Он увел ее, – повторял он, – он ее увел…
Видеть это было тяжко. Я помолчал, подождал, пока ему станет легче. Действительно, он поднял глаза и узнал меня. Спросил, зачем я пришел. Я сказал. Он молчал, глядя на меня прежним твердым взглядом.
– Больше нет ни одного флакона с сывороткой Михаила. Они уничтожены. Я не могу дать тебе то, чего нет. Но если бы они и были, то принесли бы тебе только горе. Как Михаилу… если ты применишь сыворотку, это будет худшее, что ты сделаешь в твоей жизни…
Его слова звучали и плыли в воздухе, но не проникали мне в сознание. Мы слышим только то, что хотим слышать. Я не хотел знать того, о чем говорил Шелли, смотревший мне в глаза пугающе острым взглядом. Я его подозревал в том, что мое отчаяние было своего рода поддержкой его собственному, и он не хотел облегчить моей муки. И еще я с медленным удивлением понял, что уже никогда не смогу судить Колвеника. Я сам готов был стать Колвеником.
– Территория живых – это жизнь, – сказал доктор. – Смерть нам не принадлежит.
Усталость совсем раздавила меня. Я сдался, не зная, кто принял у меня капитуляцию. Тяжело встал и повернулся, чтобы уйти, но доктор окликнул меня еще раз:
– Ты ведь был там… когда…
Я кивнул.
– Мария умерла безгрешно, доктор. Она спасена.
Слезы полились по его лицу. Он протянул мне руку – я пожал ее.
– Спасибо.
Больше я его никогда не видел.

В конце недели Марина пришла в сознание, и ее перевели в палату окнами на квартал Орта. Там она была одна. Писать уже не могла и даже повернуть голову, чтобы посмотреть на законченный макет собора, тоже. Рохас назначил еще одну серию анализов с согласия Германа, который снова обретал надежду. Но когда результаты стали известны, доктор даже не мог нам их прочесть – у него прервался голос. После месяцев иллюзий, которые он изо всех сил поддерживал, наступала последняя правда.
– Я больше ничего… никто ничего не может сделать. Простите… – почти простонал Дамиан Рохас.
Мы увезли Марину в особняк в Сарья через два дня. Медицина сделала для нее все, что смогла. Мы простились с доньей Кармен, Рохасом и плачущей Люлю. Маленькая Валерия спросила, куда мы увозим ее подругу, знаменитую писательницу, и как же теперь ей быть? Кто ей расскажет новые истории?
– Мы увозим ее домой.

В понедельник я ушел из интерната без предупреждения, не задумываясь о последствиях. Мысль об отчислении, возможно, приходила мне в голову, но не задержалась. Мое место было рядом с Мариной. Мы ее хорошо устроили в ее комнате. Макет я поставил на подоконник. Тот собор был лучшим из всего, что я сделал за свою профессиональную карьеру. Мы круглосуточно сменяли друг друга у ее постели. Рохас сказал, что кончина будет тихой, без мучений. Как свеча догорит.
Марина еще никогда не была так прекрасна, как в те дни в Сарья. Волосы, платиновые, шелковые, отрастали еще красивее, чем раньше. Глаза снова стали сиять, странным, невиданным светом. Я почти не покидал ее комнаты, впитывая каждый час, каждую минуту, которые мне оставались. Часто мы сидели обнявшись, молча, неподвижно. В один вечер – это был четверг – Марина обняла меня, поцеловала в губы и прошептала на ухо, что любила меня всегда, любит сейчас и будет любить вечно.
На рассвете она умерла. Тихо, как предсказал Рохас. Только сжала мне руку, улыбнулась отцу и навсегда закрыла свои сияющие прекрасные глаза.

Старый «такер» послужил Марине в последний раз. В молчании вел его Герман по дороге к маленькому пляжу в Сант-Фелиу, по той же дороге, что и раньше. Море сверкало на солнце так, словно приготовило для Марины прощальный праздник. Мы сошли вниз, к воде, и развеяли прах среди волн и сосен.
На обратном пути Герман сломался. Сгорбившись, он признался мне, что больше не в силах вести машину. Мы оставили «такер» под деревьями и пошли к станции электрички, путь к которой нам указали рыбаки. Когда мы подъезжали к Французскому вокзалу в Барселоне, шел шестой день с тех пор, как я исчез. За эти шесть дней я прожил шесть лет.
С Германом я попрощался на перроне взмахом руки. До сих пор не знаю, что с ним было дальше. Мы оба знали, что встречаться нам больше нельзя, потому что в глазах друг друга мы увидим Марину. Он уходил – тонкая нить в ткани времени. Спустя несколько часов вокзальный дежурный опознал меня как разыскиваемого и спросил:
– Вас зовут Оскар Драй?

Эпилог

Барселоны моей юности уж нет. Ее улицы, ее свет не существуют больше нигде, кроме моей памяти. Через пятнадцать лет после описываемых событий я вернулся в город и прошел по местам, которые, к своему удивлению, помнил до мелочей, хотя не вспоминал о них долгие годы. Старый особняк в Сарья снесли, и на месте старых маленьких улочек сейчас развязка окружной дороги. По ней мчатся сотни машин, олицетворяя собой прогресс, как принято думать, неизбежный. Старое кладбище осталось на том же месте, и зимой на него все так же спускается туман. На Пласа Сарья, у церкви, я присел на скамью, где мы так часто сидели вдвоем с Мариной. Вдалеке по-прежнему виднелся силуэт моей школы, но я не посмел войти на территорию и даже не приближался к ней: что-то мне говорило, что этого делать не надо, а то исчезнет последнее, что осталось от молодости. Время делает нас мудрее. И трусливее.
Годы и годы я бежал сам не зная куда. Казалось, что, если честно и усердно бежать к горизонту, тени прошлого исчезнут с моего пути. Казалось, если отбежать на достаточное расстояние, голоса прошлого наконец замолкнут. Наконец я вернулся на тот самый укромный средиземноморский пляж. Часовня Святого Эльма все так же четко врезалась в небо, все там же на своем посту. Я даже, к своему изумлению, нашел старый «такер» Германа: он простоял под соснами все эти годы, найдя свою последнюю пристань.
Спустившись к воде, я сел на песок там, где годы назад был развеян прах Марины. Над морем ликовал точно тот же свет, что и в тот день, и я вдруг так ясно почувствовал ее присутствие, что непроизвольно оглянулся. В тот момент я понял, что бежать больше некуда. Я вернулся домой.
Я ведь пообещал тогда Марине, что закончу историю, если она не сможет сама. Книга, что я ей подарил, наполовину ею исписанная, стала моей. Я присвою ее слова. Смогу ли я достойно исполнить обещанное? Порой я сомневаюсь в своей памяти и спрашиваю себя, не вспоминаю ли я то, чего никогда не было.
Марина, ты унесла с собой ответ.